Жеребята. Глава 8. Утрата

— А это правда, что ли-шо-шутиик Миоци очень скромно живет?

— Как положено белогорцу, — сурово ответила Тэлиай любопытной торговке, придирчиво выбирая сладкие коренья, разложенные на прилавке.

— Он и дрова может колоть, и воду носить, я слышала? И коня сам всегда седлает? Рабские дела любит делать? Странные эти белогорцы…

— Они не то что жрецы Уурта, которых рабы даже в нужник на носилках относят, — заметил раб Нээ, державший корзины с покупками для ключницы жреца Шу-эна.

— Да, жрецы Уурта — настоящие господа! Потому и ведут себя достойно…

— …с полным брюхом Уурту молятся! — захохотал кто-то из любопытных покупателей, а может быть, и продавцов. Овощные ряды в предпраздничные дни были полны и теми, и другими. Мясные ряды пустовали — скот закалывали в день праздника солнцестояния.

— Положено есть простую пищу, чтобы не отягощать свою душу, все это знают! — заметил кто-то. — Правда, Тэлиай?

Тэлиай, вздохнув, расплачивалась с хозяйкой сладких кореньев. Она не желала продолжать обсуждение этой важной темы.

— Жрец должен вести себя внушительно, а не жить, как батраки! – продолжался спор.

— Ли-шо-Миоци возжигает светлый огонь на главном алтаре, поэтому и живет как настоящий жрец, а не как боров!- продолжал раб с корзинами.

— Я вот доложу, что ты назвал боровом ли-шо-Уэлиша!

— Это ты назвал, я даже этого имени не произносил!

— Ты сказал «боров», а все знают, что ли-шо-Уэлиш…

В собирающейся толпе раздался смех. Все знали тучного помощника Нилшоцэа.

— Смейтесь, смейтесь — ваши деды были карисутэ, вот вы и не любите огонь Уурта! Небось, лодки на чердаках храните, все ждете большой воды! Глупцы! А Миоци ваш — из рода карисутэ, говорят, что один дядя его был жрец карисутэ, его собаками затравили, а второй — мятежник, на большой дороге погиб, никто не знает, где! Вот мкэ ли-шо-Нилшоцэа доберется до вас всех! Сыны Запада научат его, как со всеми вами справиться! – кричал, сжимая кулаки и брыжжа от злости слюной младший жрец Темноогненного.

— Вы слышали все это, ло-Иэ? — горестно спросила Тэлиай у старого эзэта – они встретились с Иэ у святилища Шу-эна, которое было удивительно непохожим на другие храмы Всесветлого. С горы оно напоминало лодку, и многие суеверные аэольцы не ходили сюда, боясь ступить  в лодку Шу-эна до срока.

— Все это не доведет хозяина до добра. Вы бы поговорили с ним, чтобы он вел себя иначе… хоть чуть-чуть. Он вас слушает.

— Не бойся, Тэлиай, — отвечал Иэ. — Это только уличные и базарные сплетни. Аирэи все делает, как должно. Белогорец не должен быть праздным. Да и лучшие аэольцы не гнушались работой. Помнишь древнего морехода, который даже ложе сам к своей свадьбе смастерил из огромного дуба?

— Да, было бы хорошо, если бы мкэ ли-шо-Миоци женился! — сказала Тэлиай.

Иэ махнул рукой и рассмеялся.

Когда Тэлиай в сопровождении рабов уже скрылась в рыночной толпе, а Иэ направился было в кузнечные ряды, кто-то осторожно потянул его за край плаща.

Иэ обернулся и увидел заплаканного Огаэ.

— Что случилось, сынок? — поспешно наклонился он к мальчику. Тот сначала не мог вымолвить ни слова, задыхаясь от слез и бега. Наконец он проговорил:

— Мкэ Иэ! Отец… там… — Он показал в сторону храма-лодки.

 

Иэ крепко взял его за руку и быстро зашагал в сторону маленького белого здания у подножия холма. Люди, заметив его потертый плащ эзэта — странника-белогорца, служителя Всесветлого — почтительно уступали ему дорогу.

Уже издалека Иэ заметил темную сгорбленную фигуру, кажущуюся нелепой у белоснежной стены храма. Огаэ-старший сидел на земле, прижимая правую ладонь к груди, и  его обветренное лицо было тоже серым, как эта высушенная солнцем земля.

 — Мкэ Огаэ, что с тобой? — Иэ опустился на колени рядом.

— Ло-Иэ! Как хорошо, что ты пришел… Я, видно, отжил свой срок. Жжет… как огнем…

Огаэ-младший заревел и уткнулся лицом в колени отца. Тот на несколько мгновений закрыл глаза, прежде чем погладить растрепанные волосы сына.

— Не плачь, сынок, мне уже легче…

Иэ сделал знак какому-то любопытному храмовому рабу, и, когда тот подбежал, быстро приказал ему:

— Спеши изо всех сил в дом ли-шо-Миоци, скажи Тэлиай, что Иэ просил прислать сюда рабов и носилки. Когда их пришлют, получишь серебряную монету.

Служка стремительно умчался, взметая сандалиями пыль.

— Я не успел рассказать сыну, — говорил Огаэ-старший тяжелым, прерывающимся шепотом. — Я хочу, чтобы он знал, — он с трудом шевельнул головой, указывая на приникшего к его коленям мальчика. — Хотел прийти сюда помолиться — завтра я должен произнести отречение… Он ведь простит меня, Иэ? Он знает, что если я не произнесу этих слов, которые стоят в указе Нэшиа, нас с сыном казнят… Я не хочу, чтобы Огаэ умер! Ты расскажешь ему все, Иэ? Потом… когда он подрастет… Я прихожу сюда каждый год, прошу Его простить меня, а потом — иду говорить эти страшные слова… Огаэ уже не сэсимэ, я — последний сэсимэ в нашем роду. Огаэ будет свободен от отречений, ты все ему расскажешь, и он будет знать, но ему не надо будет отрекаться, он проживет жизнь, чистую от такого предательства. Ему не надо будет плакать и просить прощения, а потом произносить эти… гнусные слова. Я должен их сказать завтра… но я не доживу Он милостив. Он знает, я не хочу их говорить…

Иэ тихонько сжал его руку.

— Я все сделаю так, как ты просишь, — сказал он негромко. Будь спокоен. Тише — нас могут услышать.

Вокруг них стали собираться храмовые рабы и даже младшие жрецы-тиики.

— А, это сэсимэ Ллоиэ! Он должен завтра отречься от зловредного учения карисутэ, которому следовали его предки.

— Ли-Игэа в городе? — спросил Иэ  у кого-то.

— Нет, он уехал сегодня на рассвете.

— Мне уже не поможет ли-Игэа, — усмехнулся Огаэ-старший, превозмогая боль. Подоспевшие рабы Миоци вместе с Иэ помогли ему улечься на носилки.

 

Утрата

Вечерний ветер нес с собой запахи разогретых за день камней мостовых, городских стен, храмовых благовоний и жертвенных костров, но вошедшая в силу летняя листва не допускала ничего чуждого в старый сад, и ветер, касаясь ее, терял свою городскую память, насыщался ароматом зреющих плодов и чистой воды пруда, в котором беззаботно плескалась рыба и цвели лилии.

— Он умер незадолго до твоего прихода, Аирэи, — сказал Иэ.

Миоци медленно поднял руку к светлому, словно выцветшему от жары небу. Его губы шевельнулись, называя имя Великого Уснувшего.

Иэ не повторил его жеста, заботливо укрывая уже омытое тело Огаэ-старшего льняным полотном, принесенным Тэлиай.

— Что это? — спросил Миоци, указывая на белую скатерть, льняное  полотно, расстеленое на огромном пне. На ней было несколько надломанных лепешек и небольшой кувшин с вином.

Иэ вздрогнул и поспешно стал собирать остатки странной трапезы.

— Небо, — проговорил он, — я стал совсем стар и теряю память.

— Зачем ты поставил простую еду на священное белогорское полотно, Иэ? – спросил Миоци.

— Для этой еды – место лишь на священном полотне, Аирэи.

Иэ, помедлив, осушил кувшин.

— Оно белое, как тело Великого Верного Жреца – помнишь, из того гимна? Благодаря его жертве мир стоит, благодаря его верности.

 Да, если один из них неверен, то другой верен, — ответил Аирэи строкой из гимна. —  Но все же — откуда такие странные лепешки, Иэ?

— Это старый обычай соэтамо — такие лепешки пекут, когда кто-то при смерти, — быстро ответил ему Иэ, завязывая скатерть крепким узлом. – И вкушают, как священную жертвенную трапезу. Я расстелил свое белогорское полотно для трапезы Огаэ и Верного Жреца. Ты хочешь меня упрекнуть, что я осквернил молитвенное полотно белогорца?

— О нет, учитель Иэ… Каждый белогорец отвечает за чистоту своего полотна сам, и никто ему не вправе указывать… Но я не знал, что Ллоиэ — соэтамо. Это аэольское родовое имя. В моем роду тоже есть Ллоиэ – моя мать… — сказал отчего-то Миоци.

— У покойного Огаэ-старшего мать была соэтамо. Он попросил, чтобы мы совершили этот обряд, прежде чем он умрет. Тэлиай испекла эти лепешки — она знает, как их готовить, она тоже из тех краев… а потом он начал умирать, мы засуетились, Огаэ-младшего отослали, забыли, что не убрали вино и хлеб. Если бы не ты, я и оставил бы их на пне… О горе — выживаю из ума!

— Не расстраивайся так из-за простых лепешек.

Иэ снова подошел к телу Огаэ-старшего, осторожно поправил его сложенные на груди руки.

— Похороны будут перед рассветом, — сказал Миоци.- К сожалению, его можно похоронить лишь на кладбище для сэсимэ, за стенами города…

— Да.

— Ты будешь молиться над телом до утра? Провожать Ладью Всесветлого с его душой?

— Он не верил в ладью Шу-эна… Буду, Аирэи, молиться — ждет его, верю, что-то лучшее, чем эта ладья.

— Огаэ был не шу-энец? Но ведь и не ууртовец?

— О, нет — не ууртовец.

— Кому же он служил? Фериану? Тогда тиики из священной рощи позволят его похоронить на их кладбище, а не на позорном кладбище сэсимэ?

— Тиики этой рощи не позволили бы похоронить на своем кладбище даже Игэа,- да даст ему небо долгие дни!- несмотря на то, что и Фериану он посвящен, и смерти они ему страстно желают.

— Кому же он служил?

— Он верил, что Ладья повернута вспять. Он служил Великому Табунщику.

Разноцветный лук натянет

Повернувший вспять Ладью –

О, светла его дорога!

О, светла стезя его!

— Что ты так удивлен — думаешь, одни степняки в Табунщика верят? – продолжил Иэ, а Миоци молчал. — В жизни всякое случается. Так что не ладья Шу-эна повлекла Огаэ Ллоиэ за горизонт, а Табунщик позвал, его, как жеребенка, в свой неисчетный табун…

— Который мчится средь звезд и холмов? – вдруг спросил Миоци.

— …средь рек и трав, — закончил Иэ. — Да, так они говорят. Откуда ты знаешь эту песню?

— В детстве мне рассказывал об этом  мальчик-степняк, огненно-рыжий — я запомнил цвет его волос, но не запомнил имя.

— Они все рыжие, степняки, — заметил Иэ.

— Этот был какой-то особенный — у него волосы были цветом, будто  медь. Помню, мы играли с ним в камешки, и он спросил, знаю ли я про Табунщика.

— И он рассказал тебе?

— Наверное, да. Я забыл. Помню только камешки и его медно-рыжие волосы. Даже не знаю, где была та хижина, на пороге которой мы с ним играли.

Миоци замолчал, зажигая погребальные светильники вокруг последнего ложа Огаэ-старшего. Лицо умершего было светлым и мирным — он словно видел дивный табун неоседланных жеребят, о котором говорилось в старой песне степняков.

— Всесветлый да просветит нас всех, — произнес жрец Всесветлого начальные слова обычной белогорской молитвы.

0
11.11.2018
avataravatar

Christiana sum. Christiani nihil a me alienum puto. Врач. Историк медицины. Пишу стихи и прозу. Мой роман "Врач из Вифинии. Сын весталки" вышел в издательстве "Летний сад" в 2018. Предлагаю читателям фэнтези о христианских миссионерах.
Внешняя ссылка на социальную сеть
286

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть