Жеребята. Глава 15. Молния и Башня

— Игэа! Ты все-таки возжег огонь Уурта?

Голос Миоци, разорвавший тишину храма, заставил молящегося вздрогнуть. Он опустил руку, простертую к светлым языкам пламени, колыхавшимся на скромном жертвеннике в дальнем углу опустелого в этот вечерний час храма Шу-эна Всесветлого.

— Нет, — ответил Игэа, оборачиваясь. — Разве ты не видишь — пламя прозрачное.

Быстрыми шагами ли-шо-шутиик приблизился к жертвеннику и тоже протянул свои руки к огню — пламя почти лизнуло пальцы.

— Всесветлый да просветит нас! – воскликнул Миоци.

— Твоими молитвами, ли-шо-шутиик, — ответил врач, как того требовал обычай.

— Вашими молитвами, ли-шо-Миоци, да просветит нас Всесветлый и да сохранит он вас, — послышались два голоса, словно слитые в один.

Миоци вздрогнул.

— Кто здесь с тобой, Игэа?

— Дети Зарэо. Они просили меня с раннего утра придти в храм Всесветлого и зажечь за тебя огонь. Мы молились за тебя, Миоци.

— Сестра видела плохой сон, — выступил вперед Раогаэ, но Раогай шикнула на него.

— Сашиа тоже молилась обо мне… Странно, откуда эти предчувствия? –  деланно небрежно пожал плечами Миоци.

— У вас зола на волосах, — проговорила Раогай.

— Как ты себя ведешь, сестра! – вскрикнул Раогаэ.

Миоци точно не заметил этих слов девушки и обратился к Игэа:

— Я прошу тебя, Игэа — пойдем со мной, не медля ни мгновения! Мне срочно нужна твоя помощь, твое искусство. У тебя с собой лекарства?

— Да, как всегда, но…

Раогай подала врачу его корзину со снадобьями. Миоци почти выхватил ее из рук девушки и продолжил говорить, обращаясь к Игэа:

— Тогда идем, бежим! Иначе будет поздно!

— Что-то случилось с Сашиа? С Огаэ? — встревоженно спросил Игэа.

— Нет. Я расскажу тебе обо всем потом. Идем же, Игэа, я прошу тебя.

Миоци старался говорить спокойно, но голос его срывался от волнения. Игэа встал с колен и посмотрел в глаза другу. Тот откинул растрепанные волосы со лба.

— Что же ты пришел так поздно… — наконец сказал Игэа. — Я зажег огонь Всесветлого — теперь надо ждать, когда он догорит. Ты знаешь это сам, Аирэи.

— Когда он догорит, наступит утро! — вскричал Миоци. Игэа кивнул.

Брат и сестра прижались друг ко другу.

— Дети, идите домой, — жестко сказал Миоци. Раогай растерялась:

— Но как же…

— Я хочу остаться с ли-Игэа наедине. Твой брат отведет тебя домой, дочь Зарэо!

Раогай вспыхнула и убежала прочь, оставив растерянного брата брести вслед за ней по опустелому храму.

Когда их шаги затихли, Миоци вопросительно посмотрел на друга.

— Огонь нельзя оставит горящим, он должен умереть сам, — кусая губы, проговорил Игэа.

— Что мне до смерти огня, когда умирает человек! — воскликнул жрец Шу-эна так, что Игэа  даже отпрянул.

Тогда Миоци сорвал с себя головную повязку жреца Всесветлого, и ударил по жертвеннику, сбивая пламя. Когда дым рассеялся, на алтаре алели, догорая, угли. Миоци опустился на колени и погасил их своими ладонями. Поднявшись, он снова откинул волосы со лба — на его лице остались черные полосы сажи. Он обратился к Игэа:

— Огонь погас без воды.

Игэа молчал, не сводя с него глаз. Потом он медленно набросил свой плащ.

— Идем, Аирэи, — наконец, сказал он.

+++

…В комнате пахло благовонными курениями.

— Откройте все окна, — приказал Игэа сразу. — Как вы можете держать больного в такой духоте? Эти курения — уже вчерашний день в медицине.

— Мы очень надеемся на твое искусство, Игэа, — сказал Иэ. — Аирэи уже тебе все рассказал?

— Он ничего не рассказал, ло-Иэ, — вы разве не знаете вашего Аирэи…

Он склонился над распростертым на белоснежной простыне раненым. Из распахнутого окна медленно вливалась вечерняя прохлада.

— Каэрэ?!

Раненый неожиданно открыл глаза — лихорадочно блестящие, с неестественно широкими даже для полумрака зрачками.

— Ли-Игэа? — прошептал он со стоном.

— Узнал? — улыбнулся Игэа. — Значит, все не так плохо, быстро поправишься. Выпей-ка вот это — он взял с подноса желтый продолговатый фрукт и, ловко разрезав его, выжал светлый сок в чашку с водой.

Каэрэ долго и жадно глотал кисловатый напиток, а потом тихо попросил:

— Мкэ, не дотрагивайтесь до кровати — очень больно…

Он сделал движение, пытаясь сорвать повязку с груди.

— Сейчас будет легче, Каэрэ.

Игэа достал из своего небольшого кованого ящичка серебряную ложку, зачерпнул ею какое-то темное и тягучее снадобье и вложил в рот больному.

Игэа обернулся к Миоци и Иэ:

— Теперь расскажите мне, что случилось? Нилшоцэа согласился принять выкуп?

Он сел на низкую скамеечку рядом с постелью, и взял Каэрэ за кисть, щупая пульс.

— Нет, не согласился, — раздельно ответил Миоци.

Игэа внимательно и испытующе смотрел на него. Миоци не отвел глаз.

— Ло-Иэ, когда лекарство, что я дал, начнет действовать и боль притупиться, помогите мне, пожалуйста, снять эту повязку, — наконец, сказал Игэа, затягивая ремень, придерживавший его бессильную правую руку.

— Конечно, сынок.

— Возьми это масло, Аирэи, — протянул Игэа другу сосуд. — Ты сильно обжегся.

      В комнате повисло молчание. Вместе с Иэ Игэа размотал пропитанные кровью полосы ткани и склонился над раной на груди Каэрэ. Иэ поднес светильник ближе.

— Он был посвящен в жертву Уурту этой ночью?! — вырвалось у врача. — Как… как это может быть? Ведь жертвоприношение состоялось, я слышал… Кто же оказался на его месте?

— Никто, — коротко ответил Миоци. — Как ты узнал, что он прошел жертвенное  посвящение Уурту?

— Ты никогда не интересовался ритуалами Уурта, а мне приходилось… Яд вводят здесь, — он указал острием хирургического ножа на узкую, глубокую рану под ключицей.

— Яд Уурта? Но от него нет противоядия… — прошептал Миоци.

— У меня — есть. Я сейчас использую его… Но противоядие надо было ввести не позже захода солнца того же дня. Яд уже весь в крови. Вряд ли оно теперь поможет…

— Но ему кажется лучше — он задремал… — осторожно вставил Иэ.

— Это от того лекарства, что я дал… Боль утихла, и он забылся сном. Несчастный! — он вздохнул.- От яда Уурта умирают тяжело. Сашиа здесь?

— Да.

— Запрети ей входить сюда до его смерти. Ей незачем все это видеть — это зрелище не для юной девушки… Сколько раз он говорил, что видел черное солнце?

— Что? — не понял Миоци.

— Ни разу? — Игэа провел острием хирургического ножа сквозь пламя. — Тогда надежда есть…

— Ты введешь противоядие через разрез? — спросил Иэ.

— Да. Это единственный путь. Мне опять нужна будет ваша помощь, ло-Иэ.

Миоци услышал шорох возле двери и быстро шагнул в эту сторону. «Огаэ? — подумал он. – Я же велел ему идти спать!»

Но у дверей стоял не ученик белогорца, а Сашиа. Миоци не сказал ни слова. По ее лицу было видно, что она слышала весь разговор.

— Пойдем, дочка, — сказал Иэ, обнимая ее за плечи. — Ли-Игэа сделал все, что нужно. Остается ждать.

— Нет, дедушка Иэ, я останусь здесь.

Голос ее был тверд.

— Сашиа! — строго сказал Миоци. — Ты и так вошла сюда без спроса. Ступай к себе.

Она не пошевелилась. Игэа встал со своей скамеечки, подошел к ней, и тихо сказал:

— Мы должны надеяться. Нам нужны твои молитвы… послушай брата.

Иэ, прижав к себе Сашиа, сделал шаг к двери. Она последовала за ним, склонив голову.

…Уже на лестнице они услышали крик — крик Каэрэ, полный неописуемого ужаса:

 — Черное солнце!

 

Ночь и Башня

Ночь сгущалась. Сашиа и Тэлиай сидели, обнявшись, внизу, у лестницы, на теплом ковре — такие ткут жены степняков.

— Я не могу больше молиться, мамушка Тэла.

Тэлиай вытерла ей слезы.

— Ты просто отдай его Ему в руки…

— Я не могу…

— Тогда скажи Ему, что не можешь… Он знает.

— Я не понимаю. Я хочу умереть.

— Не говори так, дитя. У меня, кроме вас с Аирэи, никого на свете нет.

Рабыня заплакала. Сашиа прижалась к ней и после долгого молчания сказала:

— Мамушка, как же ты пережила, когда Аэрэи убили?

— Ох, молчи, дитя… Тогда я и поняла, что надо рядом с Ним стоять… стать и стоять. И все. С Ним не так страшно. Он знает. Он все знает. Он все на себя берет, а Ему некому помочь…

В ночи стрекотали цикады. Духота наполняла собой и затихший дом, и сад. Деревья безмолвно поднимали ветви, как руки, к небу, словно исповедуя Имя Великого Уснувшего, который сотворил и их, и грядущую грозу.

Светильник на полу потух. По ветвям пронесся шорох, словно ударила крыльями гигантская невидимая птица. Мгновенно умолкли цикады, и в молчании по листьям оглушительно ударил ливень.

Повеяло прохладой.

Сашиа с облегчением глубоко вдохнула прохладный воздух. Издалека слышался рокот приближающейся грозы.

— Дитя, я закрою ставни и окна…

Дождь нещадно хлестал листья. На мгновенье полузакрытые ставни пробил неживой  свет молнии, и старый дом пошатнулся от грохота. Откуда-то появившийся раб Нээ сказал Тэлиай шепотом:

— Я вытащил лодку с чердака и поставил ее в саду. Может быть – эта ночь явления большой воды? Как ты думаешь?

Ключница покачала головой, но ничего не ответила. Нээ прошептал: «О, Тису!» — и скрылся во мраке.

Игэа незаметно подошел к девушке.

— Ты спишь, Сашиа? Прямо здесь, на ковре?

Он взял ее ладонь в свою и начертил две пересекающиеся под прямым углом линии.

Она в изумлении посмотрела на него своими глубокими, темно-зелеными глазами.

— Ты тоже?

— Да, как и ты…

— Я так боюсь, я — сестра ли-шо-шутиика… — вырвалось у нее. — Если бы я была просто девой Шу-эна в затерянном Ли-тиоэй, я боялась бы меньше. И я там была не одна такая.

— Я тоже очень боюсь, — сказал белогорец. — за Аэй, за дочку… Если бы мы боялись меньше, то делали бы славные дела… как наши предки.

— Куда ты, брат? — вдруг громко сказала Сашиа, устремив взор во тьму.

Миоци в плаще и праздничной белой, расшитой золотой и алой нитью, жреческой головной повязке подошел к ней.

— Я иду на Башню Шу-этэл, сестра. Гроза.

— Я иду с тобой! — неожиданно почти вскрикнула она.

— Это невозможно, ты же знаешь.

— Я хочу дать обет Башни! – вырвалось у нее.

— Не шути с этим. Я запрещаю тебе давать этот обет.

— Зачем… зачем тебе идти сегодня на  Башню? — уже тихо и сдавленно проговорила Сашиа.

Новая вспышка молнии отразилась в зеленоватых глазах Миоци.

— Это единственное время, когда можно встретиться с Великим Уснувшим. Он бывает виден сквозь молнию… Прощай, Сашиа.

— Ты прощаешься со мною, брат?

— Таков обычай — идущий навстречу Великому Уснувшему может не вернуться. Всесветлый да просветит тебя. — Помолчав, он добавил:- Если что-то случиться со мной, Игэа обещал мне позаботиться о тебе, — он  взглянул на Игэа.

Врач кивнул.

Миоци быстро поцеловал ее в лоб и стремительно вышел.

— Он пойдет пешком до Башни Шу-этэл. Таков обычай.

— Гроза может закончиться к тому времени, — закончила мысль Игэа девушка с надеждой.

Но после этого она бессильно опустила голову на руки и закрыла глаза. Она услышала тяжелые, словно шаркающие шаги Иэ – куда пропала его поступь белогорца…

— Уже ушел? — тревожно спросил Иэ из темноты и сам себе ответил: — Ушел… Да… Древний белогорский обычай вставать на скалу во время грозы. У него и имя такое — Смотрящий Со Скалы.

Голос его был почти ровный.

— Не бойся, дочка. К утру он вернется. Это не в первый раз. Молния редко бьет в эту башню, — продолжал Иэ, обращаясь к Сашиа. Она открыла глаза и кивнула.

…Среди тьмы по улицам города шел высокий человек в белом плаще. Вспышки молний расчерчивали небо, как вощеную табличку для письма в храмовой школе. Путь человека в плаще вел к высящейся среди струй небесного дождя Башне. Он скрылся в ее черном зеве-входе и стал подниматься по древней лестнице…

Она вскрикнула и проснулась от грома.

— Это за рекой, — сказал Игэа.

Иэ молча сел рядом с девушкой на ковер, сгорбился и стал совсем как старик. Его тень, черная и угловатая, замерла на полу.

Игэа встал и неслышно ушел наверх, к Каэрэ.

— Можно, я тоже… пойду к нему? — проговорила, проглатывая слова, Сашиа, обращаясь к Иэ.

Тот  покачал головой.

— Он умирает? — одними губами произнесла она.

Иэ ничего не сказал в ответ. Гроза проходила почти над самым домом. Вспышки молний отражались от стен, озаряя неестественным светом сидящих Сашиа, Иэ и вернувшуюся Тэлиай.

Нээ, мокрый от дождя, снова заглянул в дом.

— Лодка у дверей! – воскликнул он. – Я пойду, позову Огаэ – нельзя его бросать, если вода придет!

Никто ему не ответил. Он снова скрылся.

Вдруг Игэа, стоя на лестнице, позвал Иэ. Тот встал, жестом удержав Сашиа на ее месте, и пошел в комнату Каэрэ. Тэлиай обняла Сашиа, и они обе молча плакали.

— Нээ думает, что лодка – это просто лодка, а большая вода – это просто наводнение… — вдруг сказала Сашиа.

— Он простой человек, не суди его строго, — отвечала Тэлиай. – Я только после смерти Аэрэи поняла, что лодку, спасающую от большой воды, хранят не на чердаке, а в сердце.

Человек в белом плаще стоял перед жертвенником, воздев руки к неверному свету ветвистых молний, сияющих до горизонта. «О, восстань!» — шептали его губы. Руки его и лицо были неразличимы во тьме. Огонь на жертвеннике не горел. Внизу, под его ногами, лежал город Тэ-ан – человек стоял на площадке Дев Всесветлого, месте, где дева Шу-эна исполняет Великий Обет Башни.

Дева Всесветлого только тогда совершенна, когда она может взойти на Башню. Вся жизнь ее – уже не ее, но отдана Всесветлому. И в тот час, когда пришло ей время взойти на Башню, да придет к ней каждый и плачет перед ней, и она станет каждому сестрой и матерью, братом и отцом, и возьмет их печаль. Ибо жизнь в ней – уже не ее, но самого Всесветлого, и она шагает в его Ладью добровольно, и в этом – тайна. Делает она то, что желает Всесветлый, и не может никак совершить, и непрестанно совершает. Ибо не как человек с человеком соединяется Всесветлый с девой, но открывает ей себя, как орел, покрывая ее крыльями, осеняя ее, сильный, и, совершенная, она живет жизнью не своей уже, а его. И умирает она, чтобы жить, и это – тайна. Кто шагнет в его Ладью, кто познает тайну девы Всесветлого?

— Ли-шо-шутиик тоже может дать такой Обет исполнить его, — сказала Сашиа сквозь сон, — и все придут к Деве и Жрецу, и будут просить, и мольбы их она или он вознесут с собой, когда шагнут добровольно в Ладью…

Ты бредишь, Сашиа? Сашиа, что с тобой?

— Огаэ! Где Огаэ? – проговорила она, просыпаясь, полная неясной тревоги.

— Убежал следом за своим учителем… — развел руками вернувшийся Нээ.

— Мне он не позволил пойти с собой, — проговорила Сашиа.

— Огаэ не просил позволения, — вздохнула Тэлиай.

— Он прав, — ответила Сашиа, вставая. Она поднялась по лестнице и увидела Иэ и Игэа, склонившихся к изголовью Каэрэ. В комнате было удивительно тихо. Он стояла не говоря ни слова, прислушиваясь к их разговору.

— Игэа? — произнес Иэ имя ученика вместо вопроса.

«Он спрашивает, мертв ли Каэрэ», — поняла Сашиа, и прислонилась к стене, потому что ноги ей отказали.

Дева Всесветлого тогда становится тем, что означает ее имя, когда отдает жизнь свою. Быть девой Всесветлого – не значит лишь сохранять безбрачие, но значит – быть всегда готовой умереть. И в этом – тайна дев Всесветлого, сильных, словно белогорцы, и еще более сильных, чем подвижники Белых гор. Ведь не мышцы и крепкий хребет дают силу Всесветлому. О нет! Ибо сам он дает силу деве, силу умереть с ним в вечерней ладье, когда, в великой печали, шагает он за край небес…

— Нет, — ответил врач. — Он жив. Я не понимаю, как так случилось, но пульс предвещает хороший исход. Я ничего пока не могу сказать.

Сашиа села на ковер и беззвучно зарыдала, закрыв лицо руками. Ее никто не заметил. Игэа и Иэ молча смотрели друг на друга – казалось, что они произносят слова молитвы.

«О, Тису!» — проговорила Сашиа одними губами, и шепот ее заглушали раскаты грома

Иэ взял Каэрэ за запястье и молчал, словно прислушиваясь.

— Да. Жизнь возвращается к нему. Ты недаром назван в честь Игъиора-Сокола на Скале…

— Возвращается… — эхом отозвался Игэа. — Как бы нам не потерять второго. Зачем ты отпустил Аирэи на Шу-этэл, учитель Иэ?

— Ты думаешь, что я все тот же белогорец Иэ, а он — мальчишка Аирэи, ученик белогорцев? Он уже сам возжигает светлый огонь. Он — служитель Великого Уснувшего, он сам выбрал это, что я могу ему сказать? Что Великий Уснувший открывается не только в грозе? Но я не знаю Его путей. Я учил Аирэи быть смелым. Он был хорошим учеником.

— Гроза уходит, — сказал Игэа. — Может быть, все еще обойдется.

Он с силой распахнул ставни — сначала одну половину, потом другую.

Снаружи было темно и мертвенно тихо. Дождь перестал. Факелы на далекой башне, стоявшей на горе, светили, словно запоздалые утренние звезды.

Это видение длилось несколько мгновений — потом странный свет озарил башню и полнеба. Страшный грохот разнесся по умолкшему городу.

— Молния ударила в Шу-этэл! –  кто-то закричал снаружи – кажется, Нээ.

Иэ схватился левой рукой за грудь и тяжело опустился на скамью. Игэа и Сашиа одновременно бросились к нему.

 

Молния

Миоци пришел в себя оттого, что Огаэ в голос рыдал рядом с ним. Преодолевая боль и какую-то непривычную тяжесть в голове, он заставил себя расслышать:

— Учитель Миоци! Учитель Миоци! Не умирайте, пожалуйста!

— Огаэ… — начал Миоци, но не смог продолжить.

— Учитель Миоци! — радостно вскрикнул где-то в темноте мальчик. — Вы живой!

Миоци ощупал пол, стены, ступени лестницы и сел.

— Простите меня, что я пошел за вами!

— Об этом — после.

Миоци оперся на стену, пытаясь встать.

— Держитесь за мое плечо, мкэ ли-шо!

Миоци не смог не улыбнуться в темноту.

— Ты цел, Огаэ?

— Да, я ведь упал прямо на вас, мкэ ли-шо.

Миоци посмотрел вверх — там, в прямоугольнике предутреннего  чистого неба, уже начинали гаснуть звезды.

— Вам больно, мкэ ли-шо?

Снизу слышались шаги — младшие жрецы-тиики поднимались на башню.

— Я никогда не видел похороны белогорца, — расслышал Миоци голос Уэлиша.

«Уже успел послать своих людей — забрать труп Миоци!» — зло подумал белогорец.

— О, на них положено закалывать не менее ста баранов, — ответил какой-то тиик, по-видимому, специалист в похоронных вопросах.

Миоци облокотился на решетку над проемом.

— Баранов можно заменять тииками, — разнесся под сводами его мощный голос.

 

Огаэ и учитель Миоци

— Что же там все-таки случилось, Огаэ? — шепотом выспрашивала Сашиа у ученика своего брата, после того как Игэа и Иэ заставили вернувшегося белогорца принять снадобья, приложить припарку к голове и лечь в одной из комнат особняка.

«На досках потом выспишься! — сказал Иэ. – Здесь самое подходящее место для того, чтобы ты поскорее пришел в себя!»

— Я побежал следом за мкэ ли-шо тайком, чтобы он не заметил, — и пробрался на самый верх башни Шу-этэл.

— Молодец! — заметил Иэ, прихлебывая отвар, прописанный ему Игэа.

— Что вы, ло-Иэ! — всплеснула руками Тэлиай. — Он же еще совсем ребенок!

— Вот я и говорю — молодец, что не испугался пойти! Всю жизнь на женской половине не просидишь… Но в другой раз не ходи, не спросившись, –  иначе придется тебя наказать.

По глазам Иэ было видно, что уж он-то никогда не накажет Огаэ и не даст это сделать кому бы то ни было.

— Там, в башне, очень крутая лестница, она ведет прямо на площадку, на которой стоит алтарь Шу-эна…или Великого Уснувшего, я не знаю точно. Учитель Миоци стал молиться, а я спрятался в тени. Но молнии стали сверкать совсем близко, и осветили меня, а он меня увидел. Тогда он подошел ко мне, взял меня за ухо — и тут в жертвенник ударила молния, и  мы вместе скатились с лестницы вниз.

— Там триста шестьдесят пять ступенек, — заметила Сашиа, улыбаясь.

— Аирэи их все пересчитал, — кивнул Иэ. — По нему заметно.

— Тиики Уурта не любят ли-шо-Миоци,-  добавил Огаэ, как будто это было самым важным в его рассказе.

— Родной мой! — Тэлиай прижала мальчика к себе. — Это ты его спас!

— Меня сильно накажет теперь ли-шо-Миоци?- негромко и застенчиво спросил Огаэ.

— Пусть он отлежится сначала, — сказал непедагогично Игэа. — Mожет, он и забудет все. Вон какая у него шишка на голове…

— Ты уверен, что он лежит? – спросил Иэ.

— Я оставил его задремавшим.

— Нээ сказал мне, что комната пуста.

— Понятно! – воскликнул Игэа. – Какой же он упрямец… Ло-Иэ, никуда не уходите, оставайтесь здесь – сердечный приступ может повториться… Тэлиай, проводи Сашиа наконец в ее спальню… да и тебе, Огаэ, пора в кровать… утро уже скоро… Нээ, идем искать ли-шо-Миоци!

+++

…Черты лица раба разгладились, на мгновенье белогорцу показалось, что он спит.

«Отмучился», — горько подумал  Миоци. Он приподнял край полотна, и, помедлив, закрыл Каэрэ лицо.

— Ты с ума сошел! — раздался пронзительный шепот за его спиной и подлетевший Игэа сдернул простыню.- Что ты бродишь? Чего тебе не лежится? Что ты вообще здесь делаешь?

— Это древний обычай, — серьезно и торжественно произнес Миоци, покачнувшись.

Игэа схватил его за локоть.

— Мы уже по горло сыты твоим нездоровым тяготением к соблюдению всех подряд старых обычаев, поверь, — зашипел не на шутку разозлившийся Игэа. —  Он жив — а тебе его надо обязательно задушить простыней!

— Он… жив? Каэрэ жив? Правда, Игэа?

Миоци смотрел на него расширенными от удивления глазами.

Игэа кивнул и потянул друга за локоть – прочь из комнаты.

— Ты… ты гений, — ответил Миоци, отстраняя врача. — Твою колыбель качал сам бог-врачеватель Фериан.

— Да. Ты сомневался? — разъяренно отвечал Игэа. – Меня назвали в честь Игъиора, Сокола на скале и Оживителя, позволь тебе напомнить. Впрочем,  ты сам признал мое искусство несравненным, так что следуй моему совету: иди и ляг, если хочешь хоть что-то соображать после того, как заработал такую шишку. Иначе такая же вырастет внутри черепа.

И тут Игэа с помощью Нээ потащил друга в соседнюю роскошную комнату.

— Я не хочу здесь жить… — начал спорить Миоци.

— Не хочешь, но придется! Дай всем спать! — гневно зашептал Игэа. — Уже нет никаких сил со вчерашнего вечера от твоих затей. — Пей вот это… и вот это…

— Не буду я пить эти твои отвары!

— Что?! – переспросил Игэа. — У тебя слишком много воды скопилось в голове — надо выгнать!

Миоци проглотил отвратительный напиток, и скоро был уложен своим товарищем в мягкую небелогорскую теплую постель. Игэа дождался, пока Миоци снова уснет, а потом на цыпочках вышел, осторожно прикрыв дверь.

Письма и свиток

— Так, вот еще одно письмо… Лежи, лежи! Ли-шо-шутиик храма Уурта и Шу-эна, что в Энниоэ, желают тебе здравия… всех благ от Темноогненного… и все такое. Посылает подарок — свиток гимнов Уурту. Что ты сплюнул? Экий ты неблагодарный — люди от чистого сердца стараются! И потом, дареному коню в зубы не смотрят.

Игэа восседал на высоком золоченом треножнике для чтения свитков — его длинные ноги  свисали, не доставая до пола. Он строго следил за тем, чтобы его друг соблюдал прописанный им же постельный режим.

— Подарки мы складываем внизу, Тэлиай с Сашиа их сортируют. Почему-то все шлют тебе еду — баранов, кур, как будто ты голодный такой. Вот, наконец, прислали свиток. Еду мы раздаем бедным — этим Иэ успешно руководит. Надеюсь, ты не против?

— Игэа, я так устал от твоего ерничанья,- вздохнул Миоци.- Я не могу лежать все время, мне невыносимо скучно.

— Вот я тебя и развлекаю, — невозмутимо ответил Игэа. — Нет-нет, читать тебе тоже нельзя, — он остановил друга, потянувшегося за вторым, лежащим в стороне, свитком, — Я тебе все прочту сам… Гимн тридцать восьмой Всесветлому об обновлении истлевшего ума — этот?

Вдруг Игэа запнулся — свиток, весело размотанный им до середины, выскользнул из его рук на пол и покатился по полу.

— Откуда у тебя этот свиток? — спросил Игэа из-под кровати.

— Это наследство Огаэ, — сказал Миоци, — я его не читал до конца — это учебник для школьников, судя по всему, очень хороший.

— Да, очень и очень неплохой, — кивнул Игэа. — Замечательный.

— Кстати! – воскликнул Миоци, приподнимаясь на локте. – Почему Огаэ до сих пор не пришел? Нээ был послан привести его уже давно.

— Неужели ты накажешь этого замечательного мальчишку? – воскликнул Игэа. – Тебе нельзя вставать – поручи мне наказать его, я уж его выпорю!

— Прекрати свои глупые шутки, Игэа! – произнес белогорец. – Он – мой воспитанник, и я в ответе за то, чтобы он вырос достойным учеником белогорца.

— Нээ, пусть Огаэ войдет, — со вздохом произнес врач, и мальчик, робея, вошел в комнату, где с повязкой на голове лежал его выздоравливающий учитель.

— Благословите, учитель Миоци! – звонко сказал Огаэ, входя и становясь напротив постели.

— Всесветлый да просветит тебя, — Миоци положил свою огромную ладонь на жесткие волосы мальчика.

— Не бойся, малыш, расскажи ли-шо-Миоци, отчего ты пошел на Башню, — ободряюще произнес Игэа.

— Мкэ ли-шо-Миоци, — начал Огаэ уверенно. – Я читал, что в Белых горах есть такой обычай: когда учитель должен погибнуть, то его верные ученики следуют за ним.

— Ты хорошо выучил урок… — кивнул Миоци. – Это ты рассказал ему об этом обычае, Игэа?

— Я занимаюсь с мальчиком, пока ты болен, — с улыбкой ответил тот. – Но разве он сказал что-либо неверное? Разве, когда какого-нибудь белогорца обвиняют в ложном учении, его ученики не приходят на суд со связанными руками, показывая, что они считают его невиновным, и готовы умереть, чтобы доказать это? И не разделяют ли его приговор, если он осужден?

— Хорошо, Игэа, а в чем ты обвиняешь меня? – неожиданно спросил Миоци. Игаэ и Огаэ растерялись.

— Ступай, Огаэ, — сказал Миоци уже не сурово. Когда тот ушел, белогорец заметил: — Твои хитрости шиты белыми нитками.

 

— Белыми нитками белогорского полотна.

— Того, что расстилают для молитвы?

— Да, его самого, полного перекрестий, — отвечал Игэа.

— Не тревожься за Огаэ, — сказал, помолчав, Миоци. –  Я не буду его наказывать.

— Спасибо, — серьезно ответил второй белогорец.

— Кто ухаживает за Каэрэ? – словно опомнившись, спросил Миоци.

— Да уж, нашлось кому ухаживать, — засмеялся Игэа. – Я вот, например. Иэ мне помогает, Сашиа. У нее прекрасные руки. Дар врачевания, воистину.

— Сестре я не позволяю оставаться наедине с Каэрэ! – повысил голос Миоци.

— Опомнись! – вздохнул Игэа. – Что ты там себе выдумываешь? Каэрэ еле разговаривает, с ложечки бульон глотает. А Сашиа очень искусна в перевязывании ран – раны-то ты его видел? Видел, спрашиваю, что ваши Иокаммовы палачи с ним сделали?

— Да… — не сразу ответил Миоци. – Но Сашиа будет оставаться с Каэрэ только в присутсвии Тэлиай или Иэ! Или твоем, конечно, — твердо сказал он.

— Да, очень осмотрительно с твоей стороны, — ответил фроуэрец. – А теперь ответь мне: зачем ты сделал его рабом? Зачем, пока он лежал без чувств, вкрутил ему в ухо эту золотую эццу? Я уже не говорю о том, что ты нарушил мои предписания – лежать, лежать и лежать?!

— Он должен быть под моей охраной. Храма Шу-эна Всесветлого – надежная защита.

— Он не был рабом, Миоци, — печально покачал головой Игэа. – А ты его им сделал…

— Так лучше для всех, — коротко отвечал ему друг.

— Помнишь, мы ходили к могиле ли-шо-Аолиэ? – отчего-то вспомнил Игэа.

— Все юноши в Белых горах туда ходят в пятнадцать лет, — ответил Миоци. – Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Аолиэ говорил, что тот, кто забирает свободу у другого человека, лишает себя света милости Всесветлого.

— Я не забрал свободу у Каэрэ, — резко ответил Миоци. – Я спас ему жизнь.

0
12.11.2018
avataravatar

Christiana sum. Christiani nihil a me alienum puto. Врач. Историк медицины. Пишу стихи и прозу. Мой роман "Врач из Вифинии. Сын весталки" вышел в издательстве "Летний сад" в 2018. Предлагаю читателям фэнтези о христианских миссионерах.
Внешняя ссылка на социальную сеть
334

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть