Бабурукинские девочки

Обитатели шестой

Дверь в коридор в дневное время почти всегда была распахнута и зафиксирована полторашкой, поэтому мы не сразу обратили внимание на номер палаты. Но через день-два скрытая чеховиана нашей тогдашней жизни, в которой положено смехом побеждать ужас, дала о себе знать. «А вы заметили, в какой палате мы лежим?» — кокетливо вопрошала то одна, то другая сопалатница, входя внутрь. Потом делалась многозначительная пауза:  «…В шестой!»

Палата была самой маленькой в отделении, на пять мест, тогда как все остальные пациенты отделения «голова-шея» («головастики», как выразился Аленкин муж Женя, работавший там завхозом) не могли похвалиться столь маленьким и уютным сообществом. Повсюду кроме нашего убежища класса люкс лежали ввосьмером в палате — многовато для приятного вдумчивого общения.

А подумать и в особенности поболтать было о чем. Мой не такой уж и богатый опыт пребывания в стационаре подсказывал, что на больничной койке все равны: и помощник прокурора, и кандидат наук, и доярка. Всем придется подстраиваться под аудиторию второго канала и  смотреть «Пусть говорят».  Но в тот раз повезло: телевизора не было — это раз. Сотоварки подобрались просто прекрасные — это и два, и двадцать, и сто двадцать два. Словесный поток не иссякал, рассказчики менялись.

Первые пару дней нас развлекала Наташа, молодая пенсионерка сорока пяти лет, сбежавшая на пенсию по выслуге лет с должности кинолога одного из отделений полиции и трогательно называвшая подопечных отделения «наши жулики». Истории про веселых жуликов, собак, Наташиных любовей, ее семью и шишку в груди были увлекательными, имели резвую внутреннюю драматургию и вполне удовлетворительно скрашивали досуг. Нам оставалось только внимать, и мы благодарно внимали.

В число слушателей Наташиных баек входили следующие дамы: 

Надежда Васильевна и Галина Михайловна, две милейшие учительницы пенсионного возраста, распрощавшиеся со щитовидками и ожидавшие результаты анализов с различной, присущей каждой из них степенью нервозности;

сороколетняя Оксана, уравновешенная и общительная, мечтавшая открыть свое дело по выпечке авторских тортов и прибывшая из соседнего городка в надежде срезать немаленькую опухоль на локтевом сгибе левой руки;

и я, младшая из всех.

Тридцать семь мне натикало в июне, а в сентябре, едва устроившись на новую работу, я загремела в стационар на биопсию. В диагнозе была записана лимфома под вопросом, то есть лишь подозрение. Началась вся эта катавасия, как и следовало ожидать, чуть раньше, в августе, когда во время проведения ультразвукового исследования у меня неожиданно обнаружили увеличение шейных лимфоузлов. На обследование в поликлинику онкологического диспансера я пришла в  полной уверенности, что мне нужно исключить рак, именно исключить, а не подтвердить, диагностировать или что там еще. Какого рожна, в самом-то деле? Младшему моему сыну было четыре, дочь — ученица пятого класса, а мама вот уже три года жила в состоянии постоперационного коматоза. После того как у нее обнаружили рак груди, она с первых же дней замерла в ужасе, да так и не встряхнулась.

Шестая палата жила дружно, я бы даже сказала, на жизнеутверждающий манер. Медсестры нас хвалили и за глаза, и в глаза. Когда наши дорогие сельские педагогини выписались, к нам перевели Любу из другой палаты, обнадежив ее, что в шестой «девочки хорошие, веселые» и надо переходить. Причиной тому, что у нашей гоп-компании оказалась столь благонадёжная репутация, было отсутствие больных с подтвержденным онкологическим диагнозом. Мы обживали свои койки в ожидании результатов гистологии. Вопрос вопросов: доброкачественная или злокачественная? Но этот вопрос обитал вроде как сам по себе, до дня икс был заперт в тумбочки вместе с яблоками, а мы пока жили себе и жили, бесконечно болтая о больничной и домашней еде и приятных мелочах.

Четыре соглашения

Первое мощное воспоминание из моей новой жизни было такое. Маленькая субтильная женщина в джинсиках и с лицом алкоголички стояла у входа в краевой онкологический диспансер и выла в голос, задрав голову  к небу. Что она искала там, наверху, какой справедливости алкала? В другой ситуации я бы, наверное, чиркнула по ней взглядом и быстрее отвела глаза. Но мой день не задался, и я с горечью рассматривала ее. А потом запихнула руки в карманы своих джинсов и, сгорбившись, пошагала на трамвайную остановку. Там, отойдя в сторонку и отвернувшись, я тихо хлюпала носом, глядя в землю, все так же держа руки в карманах. Слезы мои были женскими, а поза мужской, потому что мне нужно было укрепиться. Впереди меня ждала борьба, и я это очень хорошо понимала.

Августовский денек был хорош, тёпел и ярок, осень приближалась. И теперь надо было как-то переварить вероятность того, что у меня рак.

На то чтобы осознать, что у меня — возможно, лишь возможно! — онкологическое заболевание, мне понадобилось два дня. Естественно, я рыдала, скрытно, по ночам, но отчаянно. Отчаяние вызывала мысль: «Но как же так, у меня же маленькие дети!» С решения навсегда ампутировать этот вопль из башки и начались мои соглашения с самой собой. Получилось их четыре, как мушкетеров у Дюма.

Первое. Мысль «А-а-а-а, у меня дети!» была объявлена табу. Как только эта изуверская фраза начинала вертеться в голове, слезы текли рекой, а посему — я ее запретила как заведомо зловредную. Иначе пришлось бы сразу ложиться в лужу слез и самоубиваться. Ага, щаз. Ампутируем.

Второе. Пожалуй, это было не соглашение, а осознание. Я поняла, что смерти как абстрактной категории я не боюсь. Вот так, скажем вместе, скажем громко: я не боюсь умирать! Поймите правильно, конечно, внутреннее напряжение вызывала у меня вероятность тяжелых физических страданий, но разве мы не женщины, разве за годы супружеской жизни, вынашивания и рождения детей, посещения гинеколога и общения с бурлящими кухонными котлами мы не притерпелись к боли? Ну, вы поняли: помирать так помирать, что такого-то? Однако резкий протест вызывала мысль о преждевременной смерти. Смерть в моей ситуации еще лет двадцать казалась мне чертовски преждевременной. Да что там – позорной капитуляцией, бегством с полей родительских сражений!

Отсюда логично вытекало третье — тоже не совсем соглашение, скорее заявление: в ближайшие годы я не умру, я буду биться за каждый год, за время.

И четвертое. Моя жизнь не может стать болезнью и только болезнью, наоборот – болезнь должна скромненько вписаться в мою жизнь. Скажу сразу, что в реальности жизнь все же прогнулась под болезнь, но в целом у этой парочки получалось сосуществовать вполне благопристойно. 

Вооружившись соглашениями будто амуницией, отложив стенания на потом, я стала ждать своей очереди на биопсию. Звучат все эти лозунги бодро, но душевный покой мне не снился, потому что по ночам спала я отвратительно. Мне даже впервые в жизни невролог выписала антидепрессанты. Правда, пить их я не стала, и, как оказалось, правильно. Все чудесным образом изменилось, стоило только оформиться в стационар.

Бабурукинские девочки

С Наташей и Оксаной мы поступили в отделение в один день, вместе ждали операции, одновременно ее дождались, а потом, соответственно, «вылеживали» результаты анализов и врачебный вердикт. Оперировал лысый душка Бабурукин. Так благодаря волшебной фамилии лечащего врача наша самопровозглашенная группировка получила локальное название «Бабурукинские девочки».

До определенного времени личность Бабурукина меня не слишком волновала, правда, как-то сами приметились пристальный тяжелый взгляд исподлобья, немногословие, сдержанное спокойствие и бережные прикосновения к моим шейным и прочим лимфоузлам. Мужественный мужчина. Внутренний филолог во мне немедленно выловил медицинскую семантическую подоплеку имени-отчества (Виталий — от латинского «жизнь», Валерианович – ох, немало этой настойки выпила и вынюхала я за свои дюже зрелые годы) и начал втайне подвывать: «Вылечи же меня, о мудрый лысый Бабурукин, назвался Валериановичем – так лечи!»

Спаслось мне на пыточной кровати в железную клеточку, которую не сумели смягчить четыре  матраса, как на трехзвездочном курорте. Почти на две недели я выпала из радостей семейной жизни (тут любая яжемать должна проникнуться моим счастьем) и получала чистейшее, никакой умственной деятельностью не замутненное удовольствие от малосодержательного трёпа, еды и чтения любовных романов – про английских герцогов и виконтов эпохи Регентства. Наверное, сказалась на моем сне близость Бабурукина и прочих врачей. Мысль «Раз я уже тут – помереть не дадут» определенно обладала психотерапевтической силой.

Результаты биопсии мы ждали в среду, а если очень подфартит – к обеду вторника. Без пяти два во вторник я вышла из здания: подъехало такси, чтобы везти меня домой, где временная свобода и приятный, такой же малосодержательный трёп с подругой Машкой. Но как только машина двинулась с места, раздался звонок на мобильный – от Наташи. Бабурукин искал меня и попросил передать, что завтра к половине восьмого я должна быть на месте.

Ехать дальше и провести оставшийся день в состоянии безмыслия? Иллюзии, что этот притворяющийся беззаботным день будет длиться и длиться, что все тяжелое мы можем оставить на завтра? Или вернуться?

Я испугалась очередной бессонной ночи и попросила таксиста развернуть машину.

Бабурукина я нашла в коридоре, он как-то по касательной посмотрел на меня и пригласил в ординаторскую. А там в течение двух минут произошло следующее.

Виталий Валерианович проговорил: «Диагноз подтвердился». Я не знала, что сказать, но по дурной привычке не смогла промолчать и выдала: «Офигеть». «Не офигеть, а неходжкинская лимфома, — жестко поправил врач. – Лечится посредством химиотерапии, побочные эффекты – тошнота, рвота, общее недомогание, выпадение волос. Завтра начнем. Вы согласны? Подпишите согласие».

Подпись была поставлена, потом я сказала что-то типа «всего доброго» и… никак не вспомню: то ли слегка поклонилась с непроницаемым лицом, как Георг фон Шлоссер, офицер Абвера и аристократ в седьмом поколении, то ли не было этого, а просто я себя так чувствовала. И вышла.

С подругой мы встретились на крыльце супермаркета и вместо приветствия я почти закричала: «Машка, у меня лимфома!». И вдруг у Машки потекли слезы, глаза как-то потускнели, на лице появилось недоуменное выражение. «Оно что, вот так и происходит – просто, по-бытовому?» — растерянно спросила она.

А всегда ли должно начало новой жизни сопровождаться звоном колоколов или боем тамтамов?

Наутро в семь тридцать я была в отделении и, вновь выловив Бабаурукина в коридоре, попросила его пройти в ординаторскую. У меня, верите ли, появились вопросы к лечащему врачу. От Виталия Валериановича веяло чем-то бодрым, выспавшимся, деятельным, и он не стал дожидаться, пока я сама неестественно спокойным голосом зачитаю свой недлинный список с бумажки. А после того как дал ответы, отвернулся чуть в сторону и пробурчал даже не мне, а, скорее, себе под нос: «Мужика тебе хорошего, и все пройдет».

Я всегда была туповата в межполовых делах и заставила его, бедненького, повторить реплику. А потом, тоже скорее себе, чем собеседнику, негромко проговорила: «Да я же вроде как замужем. А-а-а-а… Хорошего». А так как у меня в семье все действительно было далеко от идиллии, я с интересом и уважением уставилась на врача: надо же, мудрый целитель дамских душ — в самую суть зрит. 

Сопалатницам я сказала, что Бабурукин прописал мне химиотерапию и мужика хорошего. Свежие, необремененные дурными мыслями женские мозги работают без сбоев, и Оксана сразу же радостно возопила: «Так это он под хорошим мужиком себя подразумевает!» Тут в моей голове щелкнул переключатель, и внутренний филолог возопил не тише Оксаны: «Таки да! Долбанем Эросом по Танатосу!»

Я взбодрилась, оживилась и все оставшееся время госпитализации решала жизненно важный вопрос: со стороны врача это был легкий, неосторожный и необдуманный подкат или действительно одна из стратегий лечения, основанная на сермяжной правде жизни? Перед выпиской я даже всерьез обдумывала, не всунуть ли свой номер в «чайно-конфетный» прощальный набор. Бог пронес, и столь неуклюжего жеста отчаяния я не совершила. Но до сих пор испытываю к Бабурукину нежную благодарность за то, что его случайная реплика запустила во мне программу, нацеленную — нет, не на выживание — на жизнь.     

Врачи и Мышка-Терминатор

Врачевать – значит заговаривать, вы же знаете об этом?

Ответственность за первые волшебные превращения моего тела я храбро возлагаю на Наталью Геннадьевну. Когда к химиотерапии подключили биотерапию, она предупредила о том, что первое введение биопрепарата по нормам должно длиться шесть часов. Посмотрев на меня своим фирменным взглядом поверх очков, Наталья Геннадьевна растянула губы в забавной полуулыбке и, то ли извиняясь, то ли стремясь обрадовать, оповестила: «Ну, он ведь из мышек».

Ах вот оно что. Антитела, полученные из мышей и вводимые в кровь человека. Чуждый белок. Ну что ж, в мышку – так в мышку. Зато я обогатила свой небогатый запас шуток жемчужиной: «А добрый день, позвольте представиться: я, отныне немножко мышка».

Следующим вкладом Натальи Геннадьевны в изменение меня стало направление на установку порт-системы. По схеме лечения лимфомы биопрепарат вливается долго – около двух с половиной лет. Даже самые мощные, повсюду выходящие на поверхность вены не возликуют, если в них будут бесконечно тыкать иглой и вливать высокотоксичную «химию» и биопрепараты. Моя одинокая хилая венка в левой руке взывала о помощи, и было ей отвечено.

Представьте себе круглую, а в разрезе – трапециевидную, титановую розетку диаметром около двух сантиметров с резиновой прокладкой вместо отверстий для вилки. Отходящая от «розетки» силиконовая трубочка вставляется в яремную вену. Игла прокалывает кожу и прокладку, щадя вены, и лекарство попадает сразу в кровь. Это и есть порт-система, внутренний катетер, который вживляется в верхнюю часть груди на время проведения терапии. 

В торакальном отделении началась следующая серия больничных приключений. Там я в очередной раз думала о даре, который опустили в мою протянутую руку боги медицины: среди врачебного состава и медицинского персонала диспансера мне лично не встречались плохие люди – грубые, равнодушные, относящиеся к своему дела на «отпились». Ах, какие сестрички кололи мои руки, а потом – «розетку»! Красотка Светочка, ставившая мне первую «химию» в отделении онкологии головы и шеи и вполголоса говорившая:  «Да не слушайте вы Евгения Михалыча, он зря стращает, эту «химию» вы даже не заметите!» Расчудесные Ольга Васильевна и Надежда Анатольевна в дневном стационаре. Врач в торакальном – Ирина Викторовна, с доброй улыбкой и внимательным взглядом, которая разговаривала с нами так, что на душе становилось светлее. 

Операция по установке порта проводилась под местным наркозом. Хирурга я впервые увидела, только попав на операционный стол, и пресветлый образ Максима Константиновича сложился в мозаику из трех фрагментарных впечатлений: визуального (глаз над маской), тактильного (хирургических манипуляций) и звукового (тихого  уверенного голоса, проведшего меня от начала к концу, время от времени предупреждая о странных ощущениях). Человек, который разбирался с моим телом в течение получаса, мне очень понравился. Сама же операция – не особенно: больно не было, однако я лежала и тоскливо ждала, когда процедура подойдет к концу. Гаже в моей жизни была только промывка гайморовых пазух. После физических страданий приходит облегчение, а то и экстаз оттого, что боль закончилась. Отвращение, которое испытывает человек, претерпевающий и осознающий хирургическое вмешательство в изначально совершенную целостность его тела, компенсировать сложнее.

Как бы то ни было, благодаря чуткому вниманию Максима Константиновича прямо со стола новая я — с титановым «оком» справа от сердца — вступила в следующую стадию эволюции: Мышка-Терминатор.

Когда стало понятно, что завершение манипуляции близко, я решила нелепо пошутить: «Что, очень подпортили зону декольте?» Врач негромко усмехнулся: «Чуть-чуть. Потом сделаете себе красивую татуировку». «Тогда уж лучше бантик гвоздиком прибить», — пробормотала я.

Теперь на моем теле есть три шрама. Первый – на правой части лба, еще с детства, второй рубец остался на правом шейном лимфоузле, а третий – на груди, такой же правый, как моя правая рука, которой я пишу. Но я не буду срезать их, делать тату или прикалывать бантики. У меня красивые грудь и глаза, с ними я не пропаду в жизни.  

Как видите, положительный настрой во мне правил вполне. Он подпитывался сведениями, полученными от психотерапевта, которого я посетила единожды после первой «химии», чтобы слегка развлечь себя.

У человека, узнавшего о своем онкологическом диагнозе, поведала мне Ольга Васильевна, всего две стратегии выстраивания дальнейшей жизни: позиция жертвы и позиция хозяина. Задача психотерапии, как я поняла, заключается именно в том, чтобы переключить тумблер с режима «ах, бедная я овечка, врачи будут мучить меня страшными ядами, и роковая погибель — судьба моя» в брутальный  рев «я хозяин своего тела, и сейчас мы тут все порешаем». Для этого используются различные методики вроде аутотренинга и коротких положительных высказываний (радостно лыбясь в зеркало, повторять: «Я выздоровлю и буду счастлива!»), визуализации (во время введения химиопрепаратов представлять себе в красках, как целебное вещество медленно проникает в кровь и – хрям, хрям, хрям! – пожирает злобные клетки) и прочая, прочая, прочая. В общем, сплошное позитивное мышление, ЗОЖ и овсяная кашка по утрам.

И тогда я изобрела для себя формулу «20+». Как минимум двадцать лет деятельной жизни в вечном сияющем «сейчас». Нет ни прошлого, оно невозвратимо, ни слабо предсказуемого будущего.

Лишь посмотри вокруг. Как бел и искрист снег после ночного снегопада, как спокойно небо; чист, вкусен и напоен свободой воздух, как легко он пробуждает мысль и порождает радость в теле, если оно не болит.

Неужели весь этот высокий удивительный мир заслуживает соседства столь мелкого и трусливого чувства, как жалость к себе?

Подлые мысли

Бледная Оксана резко села в кровати, взгляд у нее был диковатый. На ночь в больничной палате она оставалась одна.

«Я очень плохо спала, все про тебя думала, — приглушенным голосом сказала она. – Да еще в темноте полночи что-то шуршало, жуть какая!»

«Жутью» оказалась бумажка, налипшая на край вентиляционного отверстия и трепыхавшаяся от порывов восточного ветра. Через пару часов Бабурукин принес Оксане хорошие вести с «переподвыковеркой»: опухоль доброкачественная, но находится в сложном месте, оперировать рискованно, так как можно обездвижить кисть. Поэтому – пока только наблюдение и контроль, чтобы опухоль не переродилась в рак. На лице Оксаны появилось напряженное выражение.

Из всей пятерки сопалатниц лишь я оказалась жертвенным агнцем. Остальные вернулись к привычной жизни, перекрестившись левой пяткой и тщательно собрав в дорожные сумки свой скарб, чтобы «ничего не забыть и сюда больше не вернуться!». Оксанину блямбу на локте, по «наводке» того же Бабурукина, прооперировали в Томске. Новогодние праздники она встретила в состоянии «потихоньку заживает» — я узнала об этом из переписки в соцсети, и была рада от всего сердца. 

А в первый день нового года в нашем подъезде умерла соседка. То ли отравилась, то ли захлебнулась алкоголем – отнюдь не пьяница, но добропорядочная мать семейства примерно моих лет. Вечером 1 января «труповозка» увезла тело, оставив в ступоре семью: мужа, дочь-подростка и трехлетнюю малышку. Подъезд возбужденно гудел, новость доводилась до тех, кто оказался неосведомленным, и у всех на душе было пакостно.

Мать двоих детей, жившая на третьем этаже. Примерно моих лет. Новоселы переехали несколько месяцев назад, и я жену даже не слишком хорошо запомнила – миниатюрная, темненькая, она прятала глаза, бурча «здравствуйте» не людям, а лестничным ступеням.

Мы низко склоняем голову перед горем ближнего, особенно болезненно сопереживая, когда беда поражает как молния, как финский нож. И я опустила свою – поскольку поймала себя на мысли о том, что в один и тот же подъезд эта молния дважды за малое время не ударит. Жертва принесена, оставшимся позволяется жить спокойно – пока часы не пробьют полночь. 

Через несколько дней я поехала в онкодиспансер на укол. У передней двери трамвая, съежившись и уставившись в никуда, сидел муж той самой соседки. Затянутый в кокон своего горя, он просто отсутствовал. Я радовалась тому, что мужчина малознакомый, что он далеко и можно не подходить, не здороваться, не выражать соболезнования… Мы вышли на одной остановке и пошли в одну сторону. Целенаправленно отстав (не подходить, не здороваться, не соболезновать…), я с легким страхом следила за тем, как человек с тоскливой спиной приближается к онкодиспансеру. …Неужели туда же?! Однако темная фигура с маленьким черным пакетом двинулась дальше, а я свернула в ворота. 

Терпения вам, добрые люди

В свою первую госпитализацию, спустившись как-то раз на перевязку, я наблюдала небольшую сценку.

В отделение оформлялся мужчина лет шестидесяти, его сопровождала жена, и оба они обреченно мыкались под дверью сестринской. На лице женщины было написано откровенное горе, в глазах мокли тоска и затаенный страх. Дядечка же мужественно бодрился, держался, пытался балагурить и через какое-то время осознал, что в том нехорошем месте, куда он попал (одно только слово «онкодиспансер» чего стоит!), не так уж и страшно. Вот, глядите-ка, стоят бабки-тетки-девки пациентки, ждут перевязки, ржут, понимаешь. Медсестрички снуют, шуточками перекидываются. И с каким-то радостным недоумением мужчина выдал: «Да у вас тут весело!» А сестра, подклеивавшая анализы в его карточку, подняла голову и сказала: «А вы как думали, невесело, что ли?»

Да, наверняка бывает и невесело. Хотя моим главным открытием при знакомстве с этим мирком, вроде бы растворенным во всем остальном большом мире, но на самом деле существующем как бы за стеклом, стало понимание того, что онкодиспансер — это место для мужества и борьбы, смерти в его стенах нет. Как, впрочем,  и на кладбище, там — вечность.

В следующий раз «залечь» в больницу пришлось на установку порта. Моими соседками по палате были «четырехстадницы», так с ними вообще было не кисло. Нет, Петросяна или, положим, Урганта из себя никто не изображал, просто эти женщины все про себя знали и умело лавировали в гремучем потоке меж двух порогов. На одном надпись «А сколько мне осталось?», на другом — «И хрен с ним, а там, глядишь, еще покувыркаемся». Их сосредоточенное долготерпение, сдобренное бодростью, вызывало восхищение, но вместе с тем – сомнения в истинности этого выносимого на публику равновесия. И хотя Валя признавалась, что дома-то, дома-то все по-другому, там и тоска смертная, и вытье случаются, но на людях и онкология красна.

Та же Валя с увлечением рассказывала про видную даму в розовом халате и с крупной химией на белокурой голове, которая лежала в палате напротив: «Вон, Ира Редискина идет. Мы же тут все друг друга знаем. Ей будут вырезать яичники и матку, части желудка и кишечника уже нет. Так она говорит мужу: Редискин, мол, люби меня, у меня ведь одно только сердце останется. Если ты меня не будешь любить, как же мне тогда жить? Она печет на продажу та-а-акие обалденные пирожки, в одну из прошлых «химий» всех врачей отделения угощала. Потом местная столовка у нее рецепт просила!»

Многообразие обликов, характеров и опыта – в этом суть блуждания по больничным лабиринтам. Вот что такое онкодиспансер, именно это, а не место скорби, не ад. Да и я не Орфей, а лишь одно из лиц на групповом портрете.  

Разгадка жизни в том, что людям нужны люди — я подслушала эту воздушную фразу в одном превосходном британском сериале. Воистину, лучше и не скажешь.

А смерть пусть подождет.

Таинственный остров

Немножко литературовед и слегка журналист, я в каждой букве написанного мною текста ощущаю его абсолютную вторичность. Вот и прямо сейчас пишу и слышу этот унылый суфлирующий голос: «Все это где-то было…». Миллионы людей проходят сквозь те же эмоции, десятки тысяч из них принадлежат к «пишущей братии» или, как их называют британцы, «болтливому классу». Невероятно сложно не поддаться соблазнительной иллюзии, что твои впечатления могут быть полезны хотя бы кому-нибудь, и не «наболтать» на белый экран монитора очередную похожую на миллионы других историю.

Ради кого же мысли в моей голове, ритмично отсчитывавшие шаг во время ежедневных оздоровительных прогулок, все-таки получили словесное воплощение? Для кого? Для многочисленных друзей и приятелей: и тех, кто уже в курсе, и других, до которых однажды дойдет весть об осложнении в моей жизни? Пусть уж сразу получат всю информацию о моих делах из первых рук. А что? Быстро, емко и достоверно.

Неужели все-таки – эта мысль заставляет мое нутро похолодеть – ради мамы?

Или ради меня самой? Да пусть все эти тысячи написанных историй утрутся  журнальной бумагой, на которой они были напечатаны, да хоть цифровым экраном! В самом деле, не психотерапевтическую группу же мне посещать, чтобы выразить свои чувства. 

Когда я вернулась домой, выписавшись из палаты (она теперь навсегда в моем сердце) номер шесть, то первым делом закачала в электронную книгу «Таинственный остров» Жюля Верна. Это было простое, ничем, казалось бы,  не подкрепленное желание. И лишь начав читать, я поняла, какое сообщение подсунуло мне мое подсознание. Если помните, герои верновской робинзонады в силу обстоятельств попадают на необитаемый остров и, вместо того чтобы предаваться отчаянию, начинают бешено его обустраивать, используя все свои знания о достижениях современной цивилизации. Эта книга говорила со мной о времени больших перемен. О том, что отчаяние – слишком большая роскошь для людей, отрезанных океаном от нормальной жизни. О ценности каждого человека, оказавшегося с тобой на твоем метафорическом острове. О том, что, если в ожидании возвращения в число веселого и почти что здорового большинства начать бить лапками и строить Гранитные дворцы, остров окажется не таким уж и таинственным, а вполне себе обжитым и приятным.

Правильное вхождение в болезнь – это глубоко личная история. Маленький акробатический трюк, позволяющий так открыть пугающую дверь, чтобы не ослепнуть от перспектив и не застыть в оторопи, а включиться в поток и плыть в нужном, единственно верном направлении.

Иного удачного выбора эта трудная, увлекательная, ставящая в тупик и вдохновляющая, подлая, подлая, но оттого не менее прекрасная жизнь не предоставляет.

0
17.08.2019
62

просмотров



Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Загрузить ещё

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти с помощью: 

Закрыть