Яшкины дети

Старший, — мальчишка года на два рослее, — всегда хаживал во главе; остальные, — погодки, — следовали сзади: сестра да брат лет четырёх. Друг за другом, на расстоянии вытянутой руки.

Так и запомнил их навсегда.

Утром, известное дело, в сад, да в школу, смотря по возрасту; вечером – обратно. Никто из них не улыбался. Не разговаривал. Не смотрел по сторонам.

Не по годам взрослые и самостоятельные люди. Люди – вообще можно ли так о детях? Никто из нас, живущих в том четырёхэтажном некогда общежитии, не помнит, чтобы Яшкины (а были они, несомненно, Яшкиными, что этажом выше) дети разговаривали с кем-либо. Что-то в полголоса старший мог отпустить по пути брату с сестрой, что-то получить в ответ: так же тихо и по делу. Но, чтобы, как остальные ребята, болтать пустое или проявлять интерес вслух – такого не было.

Может, не было.

Их папа и мама, по контрасту, появлялись на публике всегда порознь: как детей никто и никогда не видел по одиночке, так взрослые ни разу не были замечены четою.

Яшка, теперь знаю, работал монтёром в районной электростанции. И тоже всё молча: утром на службу, вечером – обратно.

Это много лет спустя уже, в зрелом возрасте, вспоминая этих троих, я проявлял интерес к той семье. Расспрашивал Крикунова старшего, что жил на одном с ними этаже, А. Ялового (по-тогдашнему — зам. главы администрации села) и соседей по дому. Тогда и узнал, то, что узнал.

Имён не помнят. Может быть, Алексей – тот, кто старше, семи лет. Вот тот Алёшка всегда проследит за сестрой с братом: оденет в чистое, отведёт в сад, и дождётся вечером, чтобы забрать обратно. Иногда, правда, не хватало его детских сил и времени, и младший пацан щеголял замарашкой.

Рано по утру выходного дня их можно было увидеть на базаре. До восьми, по обычаю, всё доброе с прилавков уже расходилось по рукам, а худое – оно могло пролежать и до обеда. По этой причине и моя мама, и другие сельчане старались управиться с провизией пораньше.

Базар, конечно, — то был единственный доступный аттракцион в то время. Событие недели. В том закутке, например, мужичок со Степного зеркального карпа сбывает, — до трёх кило тушка. Под навесом у Саида всегда свежая баранина, — с курдюком, если повезёт. Овощи неизменно у мамы Армана, но та весь день на базаре, и с зеленью обычно проблем не бывало.

На крайний случай я всегда мог зайти к ним в гости и нарвать в огороде кинзы, укропа и стручковой фасоли – всего этого было в изобилии и, что самое приятное, денег с меня в гостях не брали.

Клубника, всем известно, Воровсколесская, — самая сладкая, какой во всём союзе не сыскать боле; картофель — у заезжих из Казинки, что на горе. Они, по обычаю, торгуют в самых отдалённых рядах, зане ближние ко входу загребли местные. Остальное, кажется, и не отличалось между собой – бери, у кого хочешь: не прогадаешь. Молоко с творогом, масло сливочное, сметана, яйцо в подложках, птица тушками, кролики и нутрии – всего в изобилии было на стыке эпох.

И денег тоже, кажется, хватало.

Ходили люди от прилавка к прилавку, торговались по способностям, общались между делом – всё знакомые лица. Тут и Алёшка с выводком. Чуть свет, холщовые сумки через плечо: порожние – туда, с обузою – обратно.

Один за другим, будто утята без кряквы, шмыгают промеж рядов, высматривают в шумной толчее продуктов в дом. Сами ли, по своему разумению, обучились они хозяйству, или мамка обязала – то неизвестно. И, скажи, с деньгами обучен: знает цену всякой снеди, сдачу посчитает и в карман сложит.

А возвращаться не только далеко, но и в гору. Наберут кто чего, и — обратно: у Лёшки потяжелее, у девочки с младшим – по силам ноша. А и смех иной раз разбирал, как встречу: у мелкого (не знаю, как по имени) одёжа худая, сам – грязный, сопливый, а – тащит! Силится, — чуть ли не волоком по земле, но – ни слова старшему брату, мол, Лёша, помоги! Старшему и не до того: сам росту маленького, поджар, а словно муравей тянет непосильную обузу и, знай себе, подгоняет брата с сестрой: не отставай.

Так поднимаются они по улице к нашему дому. Молча, глядя себе под ноги, огибают угол, нередко сопротивляясь на этом участке особо ярым порывам ветра (край-то степной, — всем ветрам раздолье!) и тенью скользят ко входу. Вереницею пропадают в тёмной глотке подъезда и уж каждый из нас знает: сегодня не выйдут.

Если только дождь не пойдёт: вон, вещи висят. У железобетонной ограды между металлических створок проволока натянута в восемь рядов – хозяйкам бельё сушить. И как дождь зачнёт накрапывать, женщины в спехе спускаются во двор снимать шмотки с верёвок. И эти трое среди них: там, во втором по счёту ряду, детские шортики, штанишки и футболки сушатся. Лешка снимает, передаёт младшим, — одну за другой. И – марш домой, пока дождь не промочил!

Стыдно бывало перед ними. Мне с друзьями — в войну играть, да в песке копаться, этим – взрослые заботы. Мы даже, как бы, преображались при их появлении во дворе. Стихал смех, громкие разговоры, и на мгновенье замирала жизнь.

А иной раз за мамкой по подворотням: «Идём домой, мама. Поздно уже». И – идут: старший под руку возьмёт (да еле дотянется ведь!), остальные – поодаль, друг за другом.

Яшка, видимо, вниманием не баловал их. А мамке мало заботы, у мамки что ни день, — то праздник.

Верно, слабенькая она была на мужика и на водку. Так сказывали. А как оно было на самом деле – не знаю. Но уж видел её не однажды с весёлою, необъяснимою тогда улыбкою на лице – это да. И походка нетвёрдая, и возвращается незнамо откуда.

Глупо выглядел на их фоне я, мои сверстники, а уж наши дети – избалованные, нужды не знающие, забот не по силам – тем более… задним числом как их сравнивать?

Шутка ли, старшая дочь моя, София, от каждого подарка недовольна: не угодил. А те ребята трижды в месяц в магазин сходят и всякий раз копейку отложат, чтобы на четвёртый раз на сохранённое, бережно упрятанное у Алешки в кармане, конфет купить. Да по дороге съесть – не то, кажись, достанется от взрослых.

Может, всё оно было иначе – детским умом как упомнить всё достоверно и непредвзято? Вот, скажем, тутовое дерево росло во дворе у Никиты, одноклассника моего, по-тогдашнему – лучшего друга. И плоды той шелковицы наливались медовым соком, а ягоды были – в рот не уместить! Ей же ей, – со средний палец тутовник. Белый – это самый сладкий из всех, что есть.

И как ждал я первого месяца лета, — там и каникулы, и купание на речке, да ещё в гости к другу хоть каждый день, пока тутовник не отцветёт. До тошноты, до одури обжирались. Прямо с дерева! усядемся на ветку поудобнее, и — один за другим, в две руки конвейером. И разговаривать было некогда.

Двадцать пять лет прошло с тех пор. Поедем, говорю, навестим друзей. Каких это? Никита, да два брата с ним: старший, Глеб, и младший, Данила. Дружил когда-то. Может, дома? Там дерево тутовое, а сам тутовник – с палец! Вот такой вот, гляди (вытягиваю указательный, чтобы удивить жену).

Не оказалось их в тот день дома. Но — осмелился, прошёл во двор. Ещё покричал хозяина и, не дождавшись, стал осматривать дерево. И июнь, как надо, а тутовник – такой же, как и везде: с крайнюю фалангу пальца размером. Только что белый.

Разочаровался я тогда, прямо не по-взрослому. А потом дошёл: он, думаю, детскими глазами, конечно, может и запомнился мне с палец, да и верно ведь запомнился – не обманулся я. С палец и есть! Да только ведь и палец у меня тогда был раза в три поменьше, — не то, что ныне. Оттого и не сходится в голове.

Так что и у Яшкиных детей, может, всё хорошо. И тогда было, и ныне. А всё гнездящееся в памяти о них – оно неправда.

0
11.01.2020
avataravataravatar
Данил Яловой

родился и вырос на юге, живу и работаю в Москве. Почти сорок, инженер, но это в какую-то по счёту очередь... не знаю. В десятую, наверное
31

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Загрузить ещё

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен автору: