Встреча с Зоей

 

    Вальяжная грозовая туча проползла по потемневшему небосводу. С неохотой сперва, к концу живее, посверкав напоследок и решив затянутый в цейтнот погодный эндшпиль по-своему: финальной боевой ничьей, тем самым обманув знойные ожидания. Длинная-длинная улица бесконечным серпантином тянулась в горку, в центр города К., который, словно кряжистый дуб, расщеплен был ударом молнии на половинки. Фырча и пыхтя, оглашая тяжеловесный душный воздух внезапными выстрелами-хлопками, катались туда и сюда автомобили.

   К временному жилью Сергея доставил позванивающий, с отдышкой автобус. Дорога делала выгиб перед кинотеатром, ткнув его крутой, разбухшей коленкой. Опухоль размером с хорошую площадь у театра кино, или лучше, как говорили в старину: у синематографа. Сергей, балуясь мальчишкой, раскладывал пасьянс слогов с дотошностью каллиграфа так: «синий граф», опуская промежуточное «мато», должное означать сокращенное «матовое». Либо – «маточное», связанное с пчелиным медом, сладким и тягучим, что, впрочем, не вязалось ни с графом, ни с синевой.

   Итак, у синего матографа, он же танцевальный клуб (вход с другой стороны, «боком, боком», говорит охранник, перевирая детские воспоминания, когда мать взрывалась от отчаяния: «ну, повернись же набок!»), бывали очереди. Из окна их замечательно видно. Люди разные, но больше молодые парочки. Афиша, что огромным фосфоресцирующим ярлыком приклеилась к фасаду, и расчетливо захватив его весь, полыхала пожаром. Результат теракта в кинематографической версии. Азартные алые языки, утончающиеся на концах спрутастого обжоры, дожевывающего с аппетитом черно-серебристый каркас лимузина и обугленный труп, не без озорства стремились лизнуть за край бумаги.

   Гостиничный номер Сергея располагался на седьмом этаже, можно сказать на бельэтаже театра абсурда. Номер был не совсем его – двухместный. Но сосед отсутствовал, и его пустая койка, по-филерски остроносая, преследовала каждый шаг, вот и теперь уставилась пристально, с немым укором.

   Валяться ни какой охоты. Подушка стала жесткой, ребристой, с хрящами. Радиовещатель излагал бесстрастно сухие выкладки, отчеты, передряги, враки. Изолгавшись, закончил не в лад невпопад погодной сводкой: «Гидрометцентр сообщает…» Невидимка с дикцией отбойного молотка поливал безостановочной пулеметной дробью, но после сухой солнечной радости на завтра, радио щелкнуло и заглохло. Диктора-диктатора ликвидировали снайперским попаданием. Сергей поднялся из окопа.

   На улице: жу-жу-жу. Матовый диск фрезой вгрызся в дальнюю крышу, железная стружка затухающими искрами осыпала, будто картечью, соседнюю покатую крышу из черепицы треуголкой. В воздухе носились желтеющие пылинки. Оливковой, лиловой кистями мазнули у конька.

   Сергей поплелся к каналу, втекающему в залив. Вода, неслышно журча, стекала в липовой роще с постамента и каменной чаши, из пестика и тычинок которой били стеклянно-прозрачные ключи. Ручаясь по белесому камню, ручьи сливались у подножия монумента в озерцо, ниспадающее по уступу в канальном русле бурлящим водопадом. Поодаль, где тише, сверкая ртутью и свинцом, маслянистые круги, огромные, с опахало, будто листья кувшинок качались на тихой глади. Красно-бурая почва сквера под ногами, под разворошенной листвой и щетинистой травой, засохла комками. И среди обступивших деревьев с густо обросшими сучьями, когда от порывов ветра отодвигалось зеленное покрывало, далеко мелькала одиноко воткнутая бледно-серая игла – стела. Неведомый псевдо-маяк.

   С неприятным свистом бумерангом порхнул в чащу стриж. На скамье, зелено крашенной под цвет газона, Сергей выкурил две сигареты, но никто не подсел. Все проходили мимо, очевидно скучая и делая вид, что любуются водяным каскадом. Было скучно – время летаргии.

   Сергей гулял по единственной улице, протянувшейся от портового района к центру. Витрины заполнены были темными силуэтами, драпировочными полотнами и распятиями, подобными опрокинутым раскрытым перепонкам летучих мышей. В продуктовых магазинах уже пусто, холодные сооружения, в которых хранят образчики, голодно просвечивали. На улице же светло от фонарей и от улыбок парочек. Поспешность, с которой они прошмыгивали мимо, была поразительна. Будто никому не приходило в голову погулять, задержаться у витрины, у киоска, у мороженщика, наконец. Страх потратить попусту время? Они и появлялись на улице в этот час только за тем, чтобы преодолеть какое-то четко зафиксированное расстояние – от подъезда до подъезда, от машины до подъезда, от угла дома до подъезда или угла следующего дома. И тут же нырнуть внутрь, за ширму.

   У всех парочек интригующий вид, будто в мире происходит нечто архиважное и чрезвычайно интересное, к тому же молниеносное, способное улетучиться в миг. Без которого не обойтись – нет замены, — и никак нельзя упустить. Поэтому следует поспешить, ухватить хоть за край. Все остальное, постороннее, что попадается на пути: встречи, тихий вечер, одинокий незнакомый и таинственный молодой человек – это пустяки. Только отнимает у погони за призраком корпускулы времени.

   Некоторые проносились со смехом, с мгновенной мимической игрой, прищуром. Взблеск, скос глаз, губы пухлые, губы тонкие, губы кусаемые, губы в волосах усов и бороды, щеки дряблые, щечки румяные. Линия подбородка, овал, квадрат, – как колыхание волнистых штор и быстрые лица в окнах пробормотавшего локомотивного состава. И вот уже память потеряла насмешливые гримасы мгновений, а на встречу другие, очередные, и вновь блеск, удар, волна, прощальный гудок, опять мертвая ночь вокруг.

— Все молодые, ни одного старика. Все спешат, и никому нет дела до меня, — сказал Сергей вслух, как будто кто-нибудь мог ему ответить.

   Он и не заметил, как оказался перед рестораном, где Макс назначил ему встречу. Если совсем точно, то в самом ресторане, в «Зазеркалье».

— Как чудно это название, заимствованное из мира сказок, — подумал он. – Сколько помню, рестораны назывались привычными советскими лозунгами, типа «Юбилейный», «Победа», «Кремлевский», «Маяковский», или без затей – «Советский». Еще бывали вывески республиканского значения: «Узбекистан», «Киргизия», «Ташкент» (актуальные в наше время), конечно же «Советская Прибалтика» и гордость нации «Россия». Но такой шедевр пугал: слишком мало было общего у Льюиса Кэрролла с коммунизмом.

   Макс, с ним несколько молодых людей, ждали его. Или это он поджидал их? Какая разница. Сущий пустяк. Главное его приняли в компанию без церемоний, как своего.

— «Моряк моряка видит издалека», – припомнилась к месту советская поговорка, и еще парочка горяченьких в придачу, одна из которых сомнительной ценности. – «По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там» и «Поматросил, да и бросил».

   Они поднялись на второй этаж в зал со столиками под белоснежными скатертями, с торжественными официантами и задумчивыми музыкантами с гитарами, барабанами и свистящим усилителем звука. И публикой, рассредоточившейся по всей площади помещения, постукивающей и позванивающей столовыми приборами и создающей тот неповторимый гул десятка шмелей над убранной цветами поляной.  

   Там он забылся на миг. На миг, растянувшийся во времени на день, два, возможно, на неделю, или даже на месяц, или на полгода. Пожалуй, на полгода. Именно столько, как впоследствии выяснилось, понадобилось времени для его окончательного выздоровления. Для его реабилитации, как говорят врачи, от застывшего веселья, опьянения, дури. Видимо, крепкие, если не могучие, руки держали его, вязали, сковывали, до сей поры.

   На следующее утро он проспал свой первый выход на работу. Но никто его не наказал, не упрекнул даже – не обошлось, скорее всего, без заступника Макса. Или, что не исключалось, на работу не вышел вовремя никто. Все, сонные, слонялись по коридорам и по палубе парохода, больше подразумевая работу, чем трудясь. Заводские рабочие, если и заходили, то никого не спрашивали, никому не отвечали.

— Зомби, настоящие зомби, — подумал Сергей, насмотревшись в модных тогда видеосалонах всяких ужастиков.

   Его это устраивало, более чем. Штурмана он не встретил в тот день, а больше начальства он не знал.

— Как на пиратском корабле, анархия – мать порядка. Правда, у пиратов был все-таки капитан, например: одноглазый Сильвер. А у нас – юный штурман, который, видать, забил на все. Что ж, это коробит, но приемлемо. Во всяком случае, самостоятельность лучше, чем кнут.

   Все, что произошло в тот злополучный вечер – вечер знакомства в ресторане, теперь представлялось ему кошмаром и небылицей. Празднование так называемого дня рождения, тогда, как ему известно, что подобное мероприятие всегда вершина лицемерия. Езда, кутерьма, чья-то квартира, сиреневое платье, содержащее женское тело – тело незнакомой женщины, и черная комната с пугающими очертаниями предметов, ее обнажение в полумраке, ее блестящие глаза и дух волос, – все это смешало в голове поток воспоминаний. Но стоило восстановить в памяти краткий эпизод с этого неудавшегося приключения, как небылица превращалась в явь, в вереницу ошеломительных фрагментов, образующих новые и новые, самые неожиданные навороты событий. Оказывается, было так, а не так, и в тот момент он поступил таким образом, на какой менее всего рассчитывал.

   Он судорожно тер виски, выдавливая надоедливую пакость. Он прожил с этой головной болью, обострившейся к вечеру, весь день. Его бегство с вечеринки, конечно, шокировало всю компанию. Конечно же, сиреневая поведала историю темной комнаты, посещенной под занавес веселья, — кульминацию этого бессмысленного знакомства. Такой рассказ сам по себе смелый поступок, все-таки делиться интимной стороной жизни не каждый отважится. Правда, он допускал, что личная жизнь сиреневой лишена условностей, и она, как женщина, более раскрепощена, чем он, как мужчина. В конце концов, он припоминал подтверждения этому умозаключению. Бесспорно одно, его капитуляция произвела фурор и сказочного принца из него не вышло. Впрочем, бог им судья, пускай сами разбираются в собственном сексуальном опыте.

   Пытаясь отвлечься от гнусных воспоминаний, он еще утром расспросил Макса о его приключениях. Тот рассказал менее шокирующую историю, но такую же малопродуктивную, если не сказать точнее, совсем уж банальную. Коварно обманутый партнершей по танцам, не пустившей даже на порог и предложившей массу причин для уклонения от угощения чайком или кофе:  родители дома, собака – немецкая овчарка, брат – боксер, проверять которые Макс не рискнул, он, кажется, порвал ей чулок в подъезде, но она убежала вверх по лестнице.

   Сергей сразу представил себе подъезд, где все произошло. Такой же вонючий, с испарениями мочи. С исчерканными ботинками ступенями, с исписанными стенами с косой чертой на уровне глаз, делящей наклонные полосы зеленной краски и побелки, какие видел со всеми подробностями в своем отчетливом кошмаре. В этом кошмаре мелом по зеленке также косо детским печатным почерком нацарапано: Шикарная+Волшебник=Сиреневая.

   Но, странное дело, дорогу туда, на ту, свою, квартиру навряд ли нашел бы. Только помнил спящие улицы, когда брел обратно, мрачный переулок, в котором напоролся на бездомный автомобиль-лунатик. В ту дикую, без луны и звезд, ночь.

   Этот день моряки провели вокруг лавки, что стояла у сходни на причал и служила курилкой. Сергей присоединился к ним, и к вечеру его едва не тошнило от поглощенного никотина. Ко всем прочим неудобствам, исчез Макс, сразу после утреннего рассказа. Так что, обживался в коллективе он без поддержки. Впрочем, это оказалось не сложнее, чем в ресторане. Разница заключалась в том, что окружающие и он сам находились в начале похмелья, а не в конце.

   Среди них он узнал двоих из вчерашней компании, но те не проявляли признаков узнавания и желания сблизиться. Он не возражал, так как сам с сожалением вспоминал о случае накануне. С сожалением, подкрепленным сильнейшим алкогольным отравлением. Возможно, и в этом он был не одинок.

   Моторист Санька, персонаж второстепенный, эпизодический, объяснил, когда обеденное время и где столовая. Он был чумазым, как любой, вылезший из машинного отделения, и, пожалуй, единственным, кто по-настоящему работал в недрах парохода.

— Энтузиаст, или провинился в чем? – задал себе риторический вопрос испорченный бесконтрольностью Сергей, спрашивать же постеснялся. – Конечно, я привыкну ко всему, но, сколько это продлится. Если такое происходит каждый день, это может…- захотелось материться, — …надоесть.

   Несчастный, или наоборот, счастливый, он не мог даже представить, насколько далек от истины.

   Он отстоял вахту все восемь часов, как полагалось. Расписался, то есть стер надпись на грифельной в трещинах доске, как научили. И ушел домой, ни с кем не попрощавшись, по-английски. Не домой, конечно. В гостиницу, которую уже любил. За частицу городского уюта, не домашнего бесспорно, но с атрибутами благополучной жизни: чистым бельем, телевизором и женским персоналом горничных на этажах. Но до гостиницы он не добрел.

   …Как пишут в детективных романах, и это правда, он вернулся туда, где провел предыдущий вечер. Как преступник, совершивший «незаконное деяние». Чтобы замести следы, что ли? Или как маньяк, больная психика которого гонит и гонит обратно к месту, где он получил физическое удовлетворение. Какое удовлетворение возможно повторно? В том же месте, почти в тот же час? И особенно без объекта того самого удовлетворения. Да и объекта, неясного, неопределенного.

Был ли, вообще, такой объект? Или это плод больного воображения.

— Попахивает шизофренией, — сказал Сергей, на что проходившая мимо пожилая чета оскорбилась, сочтя фразу, произнесенную молодым человеком среди пустой вечерней улицы, целенаправленной. – Нет, нет. Я не имел в виду вас, — поспешил успокоить тот, – просто мысли вслух. Я так часто делаю. Извините, — но увидал только спины убегающих стариков. — Все молодые, ни одного старика. Все спешат, и никому нет дела до меня, — повторил Сергей вслух где-то услышанную тираду или заклинание. – Почему только молодые?

   Он долго бы так размышлял, или сходил бы с ума, если бы да кабы, но всему бывает конец, даже сумасшествию. Сумасшествию добровольному. И как дежа-вю предстал перед ним зазеркальный замок, кажется, из прошлых снов, погруженный в темноту ночи, сегодня без огней, совсем не праздничный, серый. Две тени, две девушки сидели на каменных ступенях, идущих ввысь. Одна – большая тень, другая — уже.

— Девушки, добрый вечер, или уже ночи, — произнес он.

   Молчание.

— Простите за навязчивость, но мне не верится, что такие хрупкие и очаровательные девушки не боятся темноты, — продолжал он, все еще не видя их, не видя, насколько они хрупки и очаровательны.

   Опять молчание. Явная заинтересованность в знакомстве, расшифровал. В ином расположении духа, давно послали бы.

— Я не хулиган, приставать не буду. Меня вам нечего опасаться. Я моряк, — последнее слово оказалось спасительным кругом, который вместе со шлепком при падении на воду, принес еще один звук: «спички бряк», и, вследствие этого, продолжение речи, — закурить не хотите?

   Девицы зашевелились. Он терпеливо ждал. Они вышли из тени и оказались вполне кампанейскими. Та, которая габаритнее, взяла у него сигарету, с жадностью прикурила, и уже при свете оглядела оценивающе. Вторая, худощавая, с признаками болезненной слабости, не курила, но стояла рядом и смотрела, склонив на бок голову на манер мелеховской Натальи. Одетые в легкие платья, они поочередно поежились от надвигавшегося холода.

— Зябко? – спросил Сергей. Снял джинсовую куртку – безотчетный жест джентльмена, на мгновение замешкался, не зная кому предложить согреться. Его выручила пухленькая, которая буквально (как валят больно бук) вырвала из рук его ношу, но сама не надела, а протянула подруге:

— Держи, Зоя. Надень.

   Зоя растерялась. Одевать, не одевать? Сергей много раз помахал ручкой, как делают, когда прощаются: пока, пока.

— Одевай, не стесняйся, — сказал он, переходя на «ты» с легкостью, неожиданной для него.

— А чего так сразу, — возмутилась было ее спутница, но осеклась, уловив одной ей ведомый знак.

— Меня зовут Сергей, — наступал Сергей, очнувшийся от опутавшего его наваждения, когда похож был на помешанного. – Как вас называть? Если не секрет, конечно.

— Почему секрет?

— Ну, в таком месте, в такой час, прячетесь в темноте. Прямо шпионы. Следим за кем-то?

— С чего взял? — обиделась разговорчивая девушка. Зоя все молчала.

— Нет. Тогда теряюсь в догадках. Заинтриговали. Дайте, угадаю. — Сергей хитро подмигнул Зое, выбрав ее в союзницы. – Я не ошибаюсь, когда дело касается задачки, связанной с тайной или загадкой. Думаю, существуют два или три объяснения. Во-первых, остались без провожающих. Все ушли, банкет окончился, свет погас, двери закрыли, про вас забыли. Или вы опоздали на автобус, на такси, просто не влезли в салон – лишние. Во-вторых, вы вовсе не были на банкете. Вы пришли к окончанию веселья. Значит, вам не до веселья, оно вам не к чему. Вам нужно было прийти первыми на финиш, сорвать ленточку, тем самым победив.

— И что дальше? – в четырех зрачках неподдельный интерес.

— Дальше, — Сергей помедлил, — дальше вот что: вы проиграли. Вы опоздали. Нет, пришли первыми? Тогда другой каверз: что-то вроде фальстарта, нарушения правил – не та дорожка, заступ, оттолкнули соперника…Угадал?

— Не угадал, что в-третьих? – вдруг заговорила Зоя.

— В-третьих, совсем прозаично, — изрек Сергей. – Вы здесь, чтобы встретить меня.

   Он замер, прислушиваясь к звукам ночи, будто оттуда из черноты улиц и неба донесутся до его слуха одобряющие нотки, выводимые флейтой Амура. Он сейчас полюбил бы и юродивую.

— Бесконечно самонадеянно, — сказала Зоя, голос у нее был высокий, но хрипловатый, как у простуженной, на музыкальный не дотягивающий.

   Она поправила его куртку на сутулых плечах, и, не скрывая уже симпатии, тронула его ладонь.

— Сергей, все действительно прозаично, но не так, как вам хотелось бы. Мы на банальной прогулке, хотя выглядит это подозрительно: в час ночи, без ухажеров. Но это уже – наша фишка. Мы гуляли в одиночестве, чтобы свободно поговорить, чтобы никто не помешал.

— Я помешал?

— Не волнуйся, нет. Мы обо всем поговорили. Неправда ли, Нелли, — она повела рукой в сторону. — Это моя подруга – Нелли.

   Бог ты мой, это китайское «ли», неужели опять «ли», всегда это «ли». Брюс Ли, ответь: «Будет ли продолжение, будет ли?»

— Очень приятно. Жаль, конечно, что не ради меня эта встреча, но, я уверен, что она символична. Позвольте, проводить вас, раз у вас в этот вечер отсутствует кавалер.

   Кажется, ответили: «С удовольствием», или это ему почудилось, ему хотелось, чтобы было именно так.

   Они шли по улице, разговаривая, шутя, смеясь, мимо кинотеатра и клуба, где никого не было, мимо его гостиницы, где люди были в освещенном холле, мимо другого высотного дома, пониже, победнее. Дошли до квартала из серийного жилья, в подъезд одного из домов, внезапно попрощавшись, убежала Нелли.

— Сергей, еще увидимся, — крикнула она.

— «Разве, — подумал Сергей, — неужто рассчитывает на новую встречу».

   Остались вдвоем. Продолжили движение, в обратную сторону, развернувшись на сто восемьдесят градусов.

— «Кру-у-гом», — память Сергея без остановки крутила назад счетную машинку времени, на сей раз, пролистав пяток лет, высветила в окошке сальдо: срочная военная служба – плац. В ответ, на небесах зардевшийся Набоков щелкнул своим устаревшим фотоаппаратом, запалив вместо современной вспышки бикфордов шнур.

   Беседа плавно текла, будто обильно смазанная телега. Сергей провожал Зою, которая спрашивала, а он отвечал.

— Я с парохода «Зеландия», простой матрос, то есть непростой матрос…ну, в общем, нанялся матросом, на время ремонта…сам родился в Москве, там и живу, то есть временно не живу, конечно, но постоянно…, в общем, живу.

   Он вытер пот со лба, Зоя стукнула зубами.

— Живу с мамой… — мямля, не оратор, — учился в институте, но не закончил…поманила романтика, то есть не только романтика, конечно, и деньги…наверное, это не главное…

— Это важно, может быть, не главное, но важно, — сказала Зоя. – Вот, мы и пришли.

   Сергей огляделся, в недоумении едва не присел на корточки. Они стояли у того самого высотного дома, мимо которого проходили только что, того бедного низкорослого соседа гостинице, его гостинице (вот так гостинец, вот так подарок!).

— Ты тут живешь? – спросил он, не сразу, сперва глотнув воздуха.

— А что? – и через паузу, — я тут снимаю комнату, вместе с подругой, это общежитие.

— Понятно, — произнес банальную фразу Сергей, потому что не придумал, что сказать.

— А ты где ночуешь?

— Я? – спросил Сергей. – Действительно, как-то не подумал.

— Что?

— Не подумал, как доберусь до парохода – общественный транспорт не ходит. Частника не поймаешь.

— Что же делать?

— Ну, буду гулять, пойду пешком, к утру дойду.

— Ты с ума сошел, замерзнешь. Идем ко мне, согреешься. Не бойся, вахтера у нас нет.

— С удовольствием, — кажется, теперь сказал Сергей.

   Они поднялись на третий этаж, и в широком пустом коридоре нашли дверь, не отличающуюся от других таких же дверей, та же бывшая когда-то белой и облетевшая местами краска, круглый набалдашник над дверным замком, наверное, и личинка у всех идентичная, с чёт или нечет количеством бороздок. Она похрустела со щелчком в замочной скважине своим плоским ключом, причем Сергей успел разглядеть на связке еще один, замысловатый — на кончике длинного штыря расправила свои крылья миниатюрная бабочка. Вошла первой и, пошарив по стенке, издала другой, иной октавы, щелчок – выключателя.   

— Проходи, раздевайся, — сказала она и повесила его куртку на двойной крючок, приколоченный к дверной панели. Они находились в квадратной комнате, небольшой, служившей прихожей. Впереди и справа были двери, по-видимому, ведущие к жилью. Слева подглядывал слегка приотворенный и затемненный туалет.

— Я сейчас, — попросила Зоя, переступив, открыла незапертую правую дверь и, заглядывая туда наполовину, произнесла:

— Ядвига, ты дома?

   Тишина. Она обернулась и, улыбаясь, сказала:

— Никого нет, мы одни. Странно, сегодня она должна была быть дома. Когда я уходила гулять с Нелей, она была тут и никуда не собиралась.

— Ядвига – это твоя подруга? — спросил Сергей, чтобы устранить неловкость, свою и её.

— Мы живем вместе, только и всего, — Зоя включила свет и тут, — наверное, уехала к родственникам – у нее кто-то из родственников живет в городе, она иногда навещает их. Ну, проходи, проходи же.

   Он подчинился и оказался в ее владениях. Эта комната была гораздо просторнее с большим окном, задернутым цветастой портьерой, на вид тяжелой и непроницаемой. Казалась еще больше от того, что из мебели были всего книжная полка с движущимся стеклом, прибитая под потолок, кресло, телевизор, тумбочка, тахта и узкая старомодная железная кровать, навроде тех, что стоят в казенных домах. Тахта и кровать, как две соперницы, по разные стены.

   Она забегала по комнате, убирая лишние вещи: какие-то тряпки, лоскутки материи, выкройки.  Включила электрический чайник в розетку, которую уже занимал штепсель холодильника, и который пришлось вынуть на время. Позвенела посудой в нише стены, приспособленной под буфет, задергивающийся игривой тканью с беленькими цветочками.     

— Будем пить чай?

  Она стала накрывать на тумбочку, гремя блюдцами, чашечками.

   Сергею понравилось здесь. Уютно, хоть и скромно, сразу видно обжитое место, домашнее. В его детстве тоже была большая комната, правда намного больше, но такая же спартанская, непритязательная.

   Еще он мог теперь со всеми подробностями, до крапинок и мелкой ряби на высоком лбу, рассмотреть свою новоприобретенную пассию. Ее ниспадающие белобрысые локоны до плеч, не густые, но с приятным отблеском и тем неброским оттенком белого цвета, который не раздражает глаз. Под некоторым углом света, падающим от раскидистой люстры с пятью светильниками, или при повороте головы цвет ее волос преобразовывался и желтел, забираясь причудливым образом в спектр радуги, не ограничиваясь только белой безликостью. Ее платье, легкое, воздушное, из ситца, умело и с любовью скроенное, и так великолепно сидящее на ней, на ее точеной фигурке невысокой молодой женщины. Ее всю, такую странную, можно сказать, необыкновенную. Загадочную, и, вдруг ставшую до вожделения желанной.

   Он забыл про головную боль, про свое безумие, про одиночество. Москва, скука, безденежье и безнадега больше не беспокоили его, не напоминали ему беспрестанно о себе, как хроническая боль, изнуряющая пропустившего своевременные процедуры пациента лечебницы. Молодость, горячность, любвеобильность – вот те приобретения последних дней, взятые им взаймы, вот оно оздоравливающее дыхание города, пользующегося лаврами морского поработителя и целебными свойствами курорта.

— Садись сюда, — похлопала она по ткани, кроющей равнину тахты, — хочешь спирту?!

   Сергей вытаращил глаза, изумленный вопросом.

— Откуда? — спросил он, присаживаясь.

— Нелли принесла с работы – она медсестра в больнице.

— Хочу.

   Стопки она наполнила до краев.

— Я сделаю бутерброды, — сказала она.

   Выпив, Сергей размяк. Горячий чай с бутербродами (сыр, колбаса, хлеб) докончил дело. Было уже поздно, во всех смыслах.

— Куда ты пойдешь? — Куда я пойду на ночь? – кто это говорил, он или она?

Он не притронулся к ней еще ни разу, но они уже чувствовали близость, которая установилась между ними, не телесная, не физиологическая, но все же физически ощущаемая посредством невидимых токов. Они, как измученные гурманы, оставляли любимое блюдо на десерт. И вот в чем штука, они вдвоем понимали это. Оттягивая неизбежное, они улыбались про себя, готовились. Это уже была любовная игра, прелюдия. Платонические отношения – пошлейшая выдумка.  

   Зоя расстелила постель, сказала: «Ложись» и ушла, погасив свет. Сергей разделся и в семейных трусах лег под холодную простыню. От белья не пахло стиральным порошком, что удивило, ведь оно было чистым и глаженным. Его запах вообще был нейтральным, как будто ничто не желало отвлекать.

   Ее не было бесконечность, так ему показалось. Наконец, она, невидимая, шурша ночной рубашкой вошла.

— Я люблю у стенки, — сказала она, как о чем-то интимном, но обыкновенном: такое всегда происходит, когда ложусь спать.

— Конечно, — Сергей уступил ей место, она перелезла, коснувшись его коленкой – их первое прикосновение.

   Они лежали в темноте, не разговаривая. Прошла, должно быть, вечность. Он решился и повернулся на бок, лицом к ней. Она смотрела вверх на потолок. Маленький нос, красивый овал подбородка, плавная линия шеи, кромка простыни. Он коснулся губами ее оголенного плеча. Она вздрогнула. Он медленным движением дотронулся кончиками пальцев до ее живота под простыней. Живот завибрировал.

— Холодно, — с виноватой интонацией сказала она.

— Я согрею пальцы, — сказал он, будто речь шла о подготовке к операции, и начал лихорадочно тереть их друг о дружку.

— Смешной, — сказала она.

   Они рассмеялись. И тут заскребли в дверь, затем послышался поворот ключа, дверной проем озарился наружным светом, и в комнату бочком вползла женская тень.

— «Ядвига», — мелькнула догадка у Сергея, и вслух шепотом, — ты же сказала, она у родственников?

   Ядвига — еще один безмолвный персонаж, не обремененный репликами, с ягодным именем и неизвестной внешностью, – не останавливаясь на пустяках, вроде подготовка ко сну, умывание, туалет, зубная гигиена, по-солдатски, за сорок пять пульсирующих секунд разоблачилась и скользнула ужом в дебри кроватного убранства. Все замерли (или умерли).

— «Который час? – раздумывал Сергей. – Два, три часа. Или уже под утро? Еще не светает, значит, до утра не скоро. Но почему она бродит одна по ночам, как лунатик? А почему я когда-то брел одиноким странником по ночным улицам? Ничего необычного, вполне объяснимо при желании. В этом городе все объяснимо и оправданно, все дозволено, не существует табу». – Он выпростался из-под защиты простыни, так как вспотел, проведя долгое время, окунувшись с головой от страха, под ее покровом. Вспотел от собственного жара, ибо горел, как факел. Вспотел от ее тепла и запаха, опьянительного и влекущего. – Зоя, Зоечка.

— Что? – прошептала она.

— Не знаю, — глупые, глупые слова, вновь в плену безумия и анемии.

— Лежи спокойно, спи, — ответила она с ледяной отстраненностью, откуда-то родившейся в ее голосе, неожиданной и почти недопустимой при сложившихся обстоятельствах.

   Он опять подчинился, она неумолимо обретала власть над ним, над его волей.

   Будильник на далекой, словно на Эвересте, книжной полке тикал и тикал: «тук-тук, тук-тук, тук-тук…» А в голове Сергея звучало: «Бум-бум, бум-бум, бум-бу-у-ум…» Кажется, она уснула. Во всяком случае, не дышала. Так и есть. Точно уснула.

— Зоя, Зоечка, — засипел он.

— Спи.

   Сергей перевернулся с затекшей половины тела, но лежать спиной к ней не смог, и развернулся обратно. Протянул руку и положил на ее сорочку, туда, где пряталась распластавшаяся грудь. Зоя молчала, горячая и недвижимая. Он быстро проник рукой под ее сорочку и затем уже не спеша, изучая каждый выступ, каждую ложбинку ее тела продвинулся до беззащитной груди. Его разрывало от биений сердца, от нехватки воздуха. Закипевший низ живота произвел тот процесс, который естественен, то есть двинул важный орган в рост до достижения предельного напряжения. Но его пыл остудил звук просыпающейся Ядвиги, выплеснувшей в рай смесь из земляники, ежевики и яда.

— Что за .лядь? – выдохнул Сергей, но колдунья не отвечала. Показалось, померещилось, послышалось.

— Тук-тук-тук, — сказал будильник.

   Захотелось нестерпимо курить. От выпитого спирта теснило в груди, в горле было сухо, язык набух, губы потрескались. Он облизал их, точнее провел по ним пузатой наждачкой.

— Хочется пить, — промолвила Зоя.

— Да, — кивнул в темноте Сергей.

   Зоя вновь переползла через него, отдернув край рубашки.

— Сейчас принесу.

   Он следил за кроватью. Силуэт в облепленном покрывале напоминал перевернувшуюся в гробу мумию, которая также безмолвствовала в своем вечном сне. Жадно выпив нескончаемым глотком, он упал навзничь.

   Опять та же тишина, темень, стук часов. Они лежали не в силах уснуть.

— «Который час? Начинает светать».

   В щели стрелок на ткани портеры блеснул лучик, один, другой. Как на фотобумаге начал проявляться рисунок обоев. Ядвига стала похрапывать.

   Сергей опять пододвинулся к Зое.

— Может не надо? – спросила она все тем же шепотом, и стала похожа на маленькую девочку.

— Я так не могу, — взмолился, шипя, Сергей. – Это пытка какая-то.

— Но она же проснется.

— Пусть, — хотел сказать Сергей, но промолчал.

   Он прижимался к Зое всем телом, сдержать его мог только боксерский гонг или удар навстречу, посылающий в глубокий нокаут. Зоя уже дрожала каждой клеточкой. Он нырнул под одеяло – или это была простыня, — и впился пересохшими губами в ее мизерную грудь и торчащий жесткий сосок. Она заколыхалась, как волна, издавая слабый звук, напоминающий стон подранка. Он пальцами прошелся по ее телу вниз, без усилия разомкнул тугие ноги и бережным смыканием ладони в горсть, как в лукошко, забрал ее крепкое и мягкое божество.

   …Они боролись некоторое время, но схватка не закончилась победой.

— Подожди, тише, прошу тебя… — шептала она в судорогах.

   Конечно, он опять отступил. Не убрав, однако, руки. Он был ласков и упорен вместе с тем. Пальцы, именно в них теперь сосредотачивались его пылкость, его трепет. Ими он гладил ее намокающую плоть, и, главное, ее твердый, как недоспелая горошина, отросток — источник сладострастия.

   Она вскрикивала, затихала, опять вскрикивала, опять затихала. Эти крики и затухания, сдавленные, некстати, крайнейшей необходимостью, повторялись с новой силой, и походили скорее на признаки агонии, а не верхней степени удовольствия. Сергей, сам мокрый, от пота и внизу, сдерживался едва-едва, но каждый раз, достигнув рубежа, осекался, ощущая спиной, затылком пристальный взгляд, — как дуло пистолета, — взгляд не спящей ведьмы.

   Забрезжило. Ядвига встала, как будто не спала вовсе, оделась в мгновение, и…исчезла, как растворилась. А была ли она, на самом деле? Сергей в недоумении перекрестился: «Чур меня».

Уже слышались голоса, шумы с улицы. Может быть, дворников. Ранние пташки.

— Мы не спали всю ночь. С ума сойти, — громко произнес Сергей – теперь-то можно.

— Я хочу спать, — сказала Зоя, — давай хоть немного поспим – тебе же на работу.

— Погоди, — закричал Сергей, так долго молчавший и шептавший.

— Что ты делаешь, хулиган, — засмеялась Зоя.

   Он накинулся на нее, как на добычу, которую всю ночь караулил в засаде, и вот сейчас пришло время охоты.

— Нет, нет, нет, — крутила она воображаемый велосипед голыми ногами. Простыня сбилась к подножью тахты, подушки разметались по краям. Он погрузился губами ей в пупок, на свете не было слаще кормушки. – Ой, ай, боже мой…- только и вымолвила она.

   Несколько раз Сергей нападал коршуном, но всякий раз происходил конфуз с ним. Перегорев на старте, он никак не мог правильным способом, без нарушений принятого порядка подобных вещей, закончить начатое. Финиш ему не удавался. Его дублер вестибулярного аппарата отказывался в нужный момент головокружить, и преждевременно опорожнял свои закрома.

— «Что за напасть?» — уже испугался Сергей горе-попыткам, размазывая по рукам, по бокам это свое горе.

   Зоя довольствовалась его ласками, причем в решительную минуту содрогаясь, мелко и часто дрожала, будто в приступе лихорадки, а потом плакала с закрытыми глазами, и вновь в ней воскрешала маленькая девочка из детских лет. На прощанье он поцеловал ее еще раз, также как ночью и утром, выпивая все ее дыхание до дна, не оставляя ей ни капельки, ни мельчайшей надежды на спасение от него.

 

     

 

  

  

 

0
23.05.2020
28

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть