Азазель нетерпеливо потянул за поводок. Путник, которого он нацелился изловить, уже пересекал сейчас мост в десяти милях отсюда, а слуга всё возился с гримом. В ответ на рывок поводка человечишка чуть не уронил во стерню коробку с вязкими красками, вскрикнув:

— Нет, не ближе… Ближе не надо!
— Отчего ты медлишь, друг мой? — сладко промурлыкал Азазель.

Сердцебиение раба подуспокоилось, при слове «друг» уровень окситоцина слегка возрос.

— Я просто задумался… Мы ведь договаривались, что десять представлений — и я свободен?
— Та-ак.
— Сколько их уже было? Я почему-то вспоминаю отрывками — дороги, много дорог, здесь и там, на юге, на севере, на западе! Города вырастали до небес и вновь обращались одноэтажными посёлками, я выходил, трепыхая нелепыми этими рукавами, а навстречу ехал то конник, то коляска, то вовсе самоходная бричка… Уж как только не называли меня: Тилем, Ренаром, Яном д’Акоста, Джокером…

Азазель рассерженно повёл рукой, пальцы его быстро наиграли колыбельную для памяти на невидимых рабу струнах. Разум человечишки, привычный к таким воздействиям, поддался быстро, нахмуренный белёный лоб разгладился. Но почему ослабело заклятье?

Путник, всё путник. Небось, сидит в своей повозке да читает из книжицы. И ведь нет бы молиться о себе самом, как поступает большинство паломников, доставляя тем Азазелю довольно неприятностей. Нет, этот устремляет сердце ещё и на каждого, кого может встретить в пути!

— Итак, отчего же ты медлишь, друг мой? — вновь спросил демон, чтобы вернуть оглушённого заклятьем раба к его занятию. Однако человек не спохватился, не кинулся намазывать румяна на правую щёку или жёлтый треугольник на левый глаз. Вместо этого он задал другой вопрос:

— Почему я должен так нелепо выряжаться? Не понимаю, отчего публика клюёт на это. Неужели нельзя одеть меня респектабельным господином, вроде тебя? Я буду вызывать уважение, а стало быть — доверие.

Глупый вопрос раба не разжёг злобы Азазеля, поскольку демон, в отличие от одетых в кожу существ, не испытывал стремительных флуктуаций; его ярость вообще не меняла своей мощи. С той же лёгкостью, что обычно, он исказил свой облик добродушной хозяйской усмешкой.

— Всё очень просто, друг мой. В людском сознании новизна тесно связана с благом. Утоление любопытства вызывает у них всплеск дофамина, а те, в ком развита эта их окситоциновая черта, как её — доверие? — они весьма бесстрашны в своей любознательности.
— Прости, я не понимаю…

Азазель усмехнулся:
— Вот потому-то, человечий сын, следует доверять мне без лишних вопросов. Как видишь, я оперирую материями, тебе недоступными. Просто запомни, что загадка всегда обещает разгадку, а разгадка — истину. Сквозь шарады они гоняются за истиной в своё удовольствие, а находят — меня. Так было в эпоху конников, так будет с пассажирами самоходных бричек. Твой облик поистине загадочен, друг мой, поэтому начнём же наш театр!

Послушный шут наскоро мазнул румянами, нацепил шаперон и двинулся, позвякивая бубенцами, через поле на дорогу. Видно, стерня колола ему щиколотки через оранжевые шоссы, потому что импульсы так и носились по нервным окончаниям нижних конечностей. Неестественно длинные рукава с буфами доходили до колен, их теребил ветер. Поверх одной ноги болталось подобие длинной юбки или распущенного кушака, на спине красно-синего камзола красовалась нарочитая пёстрая заплата — весь наряд собран из местных устаревших традиций, знакомых здесь каждому.

«Традиции это хорошо, если знать, как их применять. Дешёвый способ получить немного доверия авансом», — подумал Азазель с некоторым удовлетворением — в радости он себе отказывал, радуются пусть верные псы Творца, если им охота.

Наконец на дороге появилась повозка. Солнце покинуло зенит, а это значило, что в ближайшее время базальное тело жертвы будет скупо на дофамин. Плохо. Шуту придётся потрудиться.

Вот ряженый кинулся едва не под колёса повозки, вот с вежливостью на грани насмешки обратился к паломнику, а тот, понукаемый собственной участливостью, сошёл на дорогу побеседовать с заблудшей душой. Крохотная искра гормональной награды зажглась в голове будущей жертвы: невинная радость по поводу собственного милосердия. Ни капли гордыни, правда, правда…

Азазель, не отпуская поводка, до поры держался на приличном расстоянии. Демон оставался невидим для путника, но и путник пока не открывался ему. Подождём, думал Азазель, где я не властен над человеком, там властен его собрат. Подождём.

09.11.2021
Weiss Toeden


Свежие комментарии 🔥



Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

Закрыть