Удрал из больницы

   Личность Толли в полиции выяснили очень скоро. Откуда они узнали, что бедняга, тот самый, кто пострадал на Седьмой улице темной ночкой, был именно Толли? Неизвестно. Как хорошо сказал кто-то из учителей на одном из уроков, возможно словесности… или права: «Существует в природе тайна, окутанная неизвестностью… Или мглою». Сейчас уже и не вспомнить, как он сказал и что точно, дословно, но то, что хорошо  сказал – это правда.

   Это впечатление поразительной точности фразы и сейчас осталось и закрепилось в памяти многих учеников. И гораздо позже никуда не исчезло. Уже после уроков. Все-таки умели эти хитрые учителя донести до учеников суть и смысл ими задуманного. В чём учителям было нельзя отказать, так в этом.

   А вот кто полицейским поведал, что тот тип, который пострадал ночью, был Толли, а ни кто другой: например, какой-нибудь подросток, перебравший хмельного на вечеринке? Вопрос из вопросов. Мало ли подростков шатается в столь поздний час по закоулкам Жирона в поисках приключений на свою пятую точку.

   И в тот злосчастный вечер на Седьмой их было немало, и почти каждый из них засовывал свой сопливый нос во все… — на самом деле, рассказчики употребили другое слово, применили другое выражение – во все злачные места, какие попадались на пути. Так причем тут Толли, спрашивается, а не какой-нибудь попрошайка, или один из тех многочисленных бомжей, которые побираются по помойкам?

   Но факт остается фактом: попался на крючок именно этот субчик, и по всем признакам неудачливым он был по жизни. Значит, наследил, пацан, раз ищейки привязались к нему, а не к кому-либо другому.

— Они, ведь, никогда не ошибаются, — уверил своего собеседника завсегдатай бара «У Люцифера», знаток уголовного кодекса и процессуальных действий. Знания свои, иначе «сведения», как он их называл, он черпал из газетных заметок на криминальную тему. – У них нюх, как у собаки. У лягавых то есть. Кость учуют за квартал от места преступления.

— А ведь мальчишка тщательно замел следы. Не сомневаюсь, что всё продумал, — парировал вышибала. – Каждый шаг просчитал.

   Было видно, что спор у них продолжался очень долго, и никто не хотел уступать.

– Знаешь, о чем судачили злые языки в МакАртуре, когда утром я заглянул в эту тошниловку… по делам, конечно?

— Нет, не знаю, — сказал завсегдатай, хлопая ресницами. – Откуда ж мне знать. Я эту забегаловку стороной обхожу, посчитай сколько не заходил… – он пересчитал по очереди свои жирные пальчики, загибая каждый, — скоро будет как аж… пять лет. С тех самых пор не заходил, как этот малый, как, дай бог памяти, его зовут, а: Гуимплен, рассказал, из чего там делают местные гамбургеры.

— А из чего?

— Ты будто не знаешь?

— А-а, то-то, вижу, полиция прям слетелась… как мухи. На жареное. Зачастила в это гиблое место, — засмеялся охранник во весь рот, не стесняясь гнилых зубов. – Будто впервые кого-то порезали или избили на заднем дворе! Эка невидаль. Никак учуяла горяченькое.

— Ха, а как же — подмигнул ему дружок. – Запахло собачьими котлетками, дворняжки и сбежались.

— Знаешь, по поводу чего меня там просветили?

— Ну?

— Что Толли так классно замел следы, что на первый взгляд к нему и не подкопаешься… на первый взгляд… да, пожалуй, что и на второй. И что он, мол, вовремя сделал ноги с места преступления, иначе… ему бы не сносить головы.

— Хм, он её и не снёс. Можно подумать, что голова осталась при нём. Ходят слухи, что у него от головы мало что осталось. Полголовы ему в больнице отчекрыжили. Так, говорят, и ходит с половинкой, и та забинтована. Только один глаз торчит. Ходячий труп.

— Осталось кое-что, — успокоил охранник. – Не скажу, что много, но ему больше не нужно. Зачем бестолковому целая голова?

— Так кто тебя просветил?

— Нашлись умные люди. Я думаю, они из тех, кому Толли должен.

— Ага, как же, иди-ищи теперь ветра в поле, — проворчал завсегдатай бара. — Ишь ты, не подкопаешься, — он спрятал мелькнувшую хитрую ухмылочку за серьезностью, с какой обдумывал слова дружка. – Накоси-выкуси. Я считаю, эту басню сочинили совсем не те, кому он должен. Скорее как раз наоборот, это выгодно тем, кто ему должен. Всё указывает на то, что его выдали с потрохами. Если следы по-хорошему замести, а не наспех, человека так быстро не зацапать.

— Человека – да. А несмышлёного мальчишку… Какой из него преступник, подумай своей головой.

— Его бы целый год искали, — уперся завсегдатай, настаивая на своём, — и не нашли…

   Видя недоверие, исказившее лицо собеседника, он смягчил последнюю фразу:

— Разве что  в другом городе. В Кризеле, например. Или в такой глуши, куда простому смертному не добраться. Разве что на аэроплане, или морем, скажем.

— Ага, или в могиле, — мрачно пошутил вышибала.

— Чур меня, чур. Такого никому не пожелаешь. Не-а, бегай, не бегай, все равно поймают. Лучше сразу сдаться.

   Подозрительно быстро легавые вычислили и адрес, где жил незадачливый мальчишка, и его особые приметы. И это особенно насторожило всех, кто его знал. Всех, с кем он имел дела. И тех, кто ему был должен и тех, кому он, наоборот, задолжал.

   К нему нагрянули на дом.

   Толли рос в малопривлекательных условиях, семья жила очень бедно. Он был старшим ребенком, достаточно молчаливым и неразговорчивым. И это среди голосистой беспорточной команды, которая вечно шныряла под ногами как родителей, так и редких, заглянувших на огонек гостей.

   Чем-то семья напоминала птичий выводок, вечно крикливый и просящий жрать, копошащийся в тесной квартирке, как в гнезде. Нет, ничем таким не сумели его родители разжиться, прожив долгую жизнь в одном единственном городе и никуда из него не выезжая. Ни денег не скопили, ни какого-нибудь скарба. Разве что обзавелись многочисленным потомством. От которого проку, честно говоря, было мало, если совсем никакого не было. Одно расстройство и обуза.

   Обходилось семейство малым, буквально перебиваясь с каши на хлеб. Влачило жалкое существование… на гроши… ну и все такое: что полагается в таких случаях говорить. Короче говоря, то есть говоря не сложным, бесхитростным, простым и народным языком, так она просто балансировала на грани выживания. Как канатоходец на плохо и ненадежно натянутой веревке.

   И особенно удивительно было то, что при всем при этом ни отца, ни мать ничуть не беспокоило такое шаткое положение семьи, которое грозило опрокинуть их всех в пропасть. Их как будто совсем не волновало ни собственное благополучие, ни обеспечение всем необходимым своих детей, и вопрос о каком-нибудь хоть бы мало-мальски сносном достатке в семье даже не стоял. На повестке дня. Как будто это была вовсе не их забота, не родителей, а чья-то еще – чужого дяди или тети, например. Неоправданное спокойствие, равнодушие, доходящее до крайней степени безразличия.

   Их вообще ничто не беспокоило и не заботило, кроме как обеспечение собственного спокойствия. Тут они готовы были стоять на смерть, отстаивая то малое, что имели. Чтобы никто их не трогал, не нарушал заведенного ими порядка и покоя, в котором «своя рубашка (а по-простому говоря: шкура) ближе к телу».

   Во всяком случае, создавалось впечатление при  взгляде со стороны на это семейство, что ничто на свете не может их напугать: ни бедность, ни болезни, ни укоры соседей. Эти люди, казалось, были застрахованы от всех напастей и бед. Они полагались на чью-то высшую волю, которая довлела над ними и управляла всеми их силами и желаниями. Они, как безвольные послушники всецело отдали себя в чужие руки, которые – в этом бедняки были уверены на все сто – обязательно оберегут и спасут их при необходимости.

   «Ничто не сможет внести в их жизнь нестабильность, — произносили они слова, повторяя фразу, как молитву, которую даже не рисковали подвергнуть сомнению, настолько безупречной казалась им открывшаяся однажды и ставшая манией истина. Будь они смелее, открыли бы Америку. — Появились на небе тучи, значит время дождю. Пошел снег, значит скоро весна: за зимой всегда-всегда следует весна, разве не так? Убили учителя, значит, не будет урока. Только и всего». Поразительная логика!

   Никто и ничто не в состоянии был возбудить в них страх за свое будущее. Свое и своих детей. Уверенность им придавал неизменный порядок, который существовал в жизни города, а из-за него и всей их семьи, и которому следовали также все жители в близлежащих окрестностях. Это как закон, не записанный в конституцию, но незыблемый. Все его исполняют, но не знают его природы, и откуда он проистекает.

   «Пошел дождь, стало быть, так нужно. А вот, если на небе появились тучи, а дождя нет, всё нет и нет, и, в конце концов, окончательно не будет, значит, что-то случилось. Пошло не так, как надо».

   Сознание того, что мир устроен, как вздумалось кому-то, кто выше и кто живет очень-очень высоко, куда и доступа простому смертному, простому и земному существу нету, было сильно укоренено в умах горожан. Кто-то уверял, что их этому научили в школе. Настолько хитро этому обучили, что зараза не могла подвергнуться уничтожению. Не выводилась, и разучиться от неё не было никакой возможности.

   Она, как татуировка, нанесенная на теле. Нельзя удалить. Остается только нести её по жизни. И разве что только сожалеть о содеянном, что тоже видиться глупостью. Или срезать до мяса кожу. Тот участок тела, который испорчен безвозвратно. Или, что еще лучше, выжечь каленым железом. Навсегда стереть то чертово место, где поселился грех. Не больше, не меньше. Третьего не дано.

— Мордой не вышли, чтобы постичь сей парадокс, — настаивал на своем глава семейства Гумплен. — И мозгами. Раз везде мир устроен таким образом, а не иначе, значит кому-то это нужно. Чтобы существовал именно такой порядок и справедливость. Иначе всё было бы по-другому. Не так, как сейчас. И не нам судить об этом.

   В том, что порой во всем доме невозможно было отыскать куска хлеба, он себя не винил.

   «На все воля божья, — успокаивал он себя и семейство, находя еще одно правило, еще одно оправдание. – Сегодня есть нечего, а завтра всевышний принесет изобилие. Нужно только суметь дождаться. Надо ждать и верить в чудо».

   А если появлялся кусок, то его мгновенно поедали, деля на крохи, на множество крох, по количеству едоков в семье, которые налетали как стая саранчи. И опять ничего не оставалось в доме. Кроме охов и вздохов. А также одни надежды и ожидание чуда.

   Только в последнее время старший ребенок каким-то необъяснимым образом превратился вдруг в это самое чудо, которого они всегда ждали. Ждали и дождались. Так, по крайней мере, считали родители. «Выбился, наконец, в люди. Слава богу».

   Толли валялся на постели. Не снимая грязной одежды, с ботинками на босу ногу. Лицо его было перевязано испачканным в крови бинтом, прикрывавшим один глаз. Он не сразу расслышал шаги матери, проковылявшей по коридору. Только, когда увидел за её спиной возвышавшегося в дверях на две головы выше матери громилу-полицейского, сообразил, что на сей раз бежать ему некуда. Да и незачем, подумал он. Всё равно найдут.

   Толли умел подкупить многих непревзойденным талантом обольщения, мастерством привязывать к себе людей не только падких до сострадания, но и жестокосердных, безразличных к чужому горю. В чём в чём, а в этом у него не было соперников. Чем он только всех подкупал? Невзрачный маленький мальчишка, грязный, неумытый и неопрятный, он привлекал взрослых и детей не своей внешностью, а внутренней силой, которой обладал, характером и, вероятно, культурными манерами, которые неизвестно где подчерпнул, из каких источников. Но на этот раз он запаниковал.

   «А ради чего мне бежать, — рассуждал он, разглядывая одним уцелевшим глазом представителя закона. – Я ничего противозаконного не совершал. Меня не в чем обвинить. Так зачем же мне скрываться от правосудия. Наоборот, как раз очень кстати, что этот тип в униформе наведался ко мне. Сам пришел, а не вызвал меня к себе. Пусть разбирается по существу, если ему так хочется. Скорее, это я жертва перед лицом закона, нежели виновный. Я ни в чем не виноват. И вести себя мне следует, как пострадавшему, а не как нашкодившему мальчишке».

— Привет, парень, — сказал громила, вертя в руках фуражку, и не зная, куда себя деть посреди пустой комнаты с линялыми и разрисованными фломастерами обоями.

   В комнате с одной кроватью и парой расшатанных стульев, с трудом, наверное, выдержавших его вес, рискни он опуститься на какой-нибудь один из них, держался не выводимый застойный запах сырости и плесени. Казалось, тут никогда не убирались, не мели и не мыли пол, а, очень может быть, и не утруждали себя походом в туалет в дальний конец квартиры. Полицейский с удовольствием зажал бы себе нос двумя пальцами, защищаясь от смрада, но он был добрым полицейским и считал себя воспитанным человеком. Поэтому он повертел еще раз в руках фуражку и надел её обратно себе на голову, пряча лысину.

— Ладно, парень, — повторил он. – Можешь лежать. Я вижу, что тебе не хорошо, что ты очень болен. Но совсем не оправдываю твое поведение и твой побег из больницы. Будь ты покрепче и на ногах, так просто тебе от меня было бы не уйти. Правильно я говорю, напарник?

   Только теперь Толли различил в темном коридоре фигуру еще одного полицейского, поменьше ростом, но широкоплечего и грузного. Его тень прикрывал тщедушный силуэт матери. Она, как застенчивая девочка, робко жалась к покореженной годами дверной коробке, почти сливаясь с ней в своей худобе. Старушка хотела было пропустить внутрь и второго, но тот не торопился войти.

   «Вот бы им обоим поработать на нашей фабрике. На разделке мясных туш, — подумалось Толли. Так, между прочим, подумалось. Размечтался. Может быть, он вспомнил, как его колошматили по ребрам и черепу неизвестные типы в темном переулке. Где же в тот момент были эти мордовороты с их фуражками и дубинками. – Каждому в лапу по топору, идеальные мясники из них получились бы. Даже Макс по сравнению с ними желторотый птенчик».

— Нет, я вовсе не собирался удирать из больницы, — сказал Толли.

— Тогда почему мы тебя там не наши? – спросил громила с таким добродушным и милым выражением на лице, что Толли захотелось прямо тут же расплакаться, в свою очередь, от умиления.

— Я бы вас подождал, уверяю вас, — поспешил с ответом Толли, боясь, что благожелательное настроение полицейских моментально улетучится или разрушится его упорным сопротивлением допросу. – Но…

— Вот как? – удивился громила. – Ты слышал, напарник? Этот парень очень любезен. Он нас подождал бы, — спародировал он интонацию Толли. – Как тебе это?

   В комнату вошел второй полицейский, в руке в него был блокнот с ручкой.

— Да? Это правда? – сказал он без тени насмешки.

— Точно. Точно так, — ответил Толли. – Если б…

— Если б мы тебя немножко подождали? Не так ли?

— Нет, не так. – Толли даже взмок под своими бинтами. – Я хотел сказать, что дождался бы вашего прихода, но я очень сильно был напуган и боялся, что эти типы, которые отделали меня в подворотне, нагрянут и в больницу. Я не был уверен, что там я в безопасности. Понимаете меня?

— Как не понять, — согласно кивнул добряк-громила. – Там же все двери нараспашку, в этой больнице, не больница – а проходной двор. Зато тут у тебя – крепость, — он окинул насмешливым взглядом грязную неубранную комнату, в которой лежал парнишка, и хмыкнул. – Не квартира, а настоящая неприступная крепость с железными засовами.

— Нет, конечно, это не крепость, — погрустнел Толли. – Но все же я тут себя чувствую в относительной безопасности по сравнению с общественным местом, наполненным посторонними и подозрительными людьми.

— Всё, хорош устраивать балаган, парень, — не выдержал второй полицейский. – Шоу будешь давать в другом месте, и когда нас рядом не будет. А сейчас изволь рассказать, что с тобой произошло в ту ночь. И не торопись, я записываю.

   Толли стоял на своем, он был упрям от природы, и упирался, как бычок, которого ведут на бойню. Нет, я не знаю, кто это были, говорил он, лиц не успел рассмотреть. Что не мудрено, поди, разгляди, когда тебя огреют по башке сзади, неожиданно, утащат в подворотню, причем мордой по асфальту постучат, да попинают там, как футбольный мячик. Не знаю, как вы, ребята, а я думал об одном: как бы уцелеть. Поэтому поглубже прятал голову в плечи, чтобы и её не отфутболили к едрене фене.

— Ты кого-то подозреваешь?

— Кого я могу подозревать? – возмутился оказанным недоверием Толли. – Поймите сами, на кого мне думать? Напали совершенно неожиданно, со спины, без предъявления каких бы то не было претензий, беспричинно, понимаете, совсем без каких-либо причин. Коварно и нагло. Методично избили и скрылись, бросив, как использованную половую тряпку. Было бы еще чем поживиться. Так, ведь, у меня и гроша ломанного в кармане не было.

   Полицейские насупились по-бычьи и нетерпеливо покачали своими тяжелыми головами с бритыми затылками.

— Парень, мы защищаем твои права, хочешь ты этого или нет, — сказал, закипая от бешенства, тот, что пониже. – И тебе все равно, рано или поздно придется держать ответ. Придется рассказать нам все, что ты знаешь. Всё, ты понимаешь, всё без утайки. И если пока ты этого не понимаешь, то наступит день и час, когда это, наконец, до тебя дойдет. И в твоих интересах, чтобы этот момент наступил как можно раньше. Иначе, подумай об этом на досуге, нам придется запрятать твою сраную башку за решетку вместе с твоими дружками.

— Да, пацан, — прибавил, прежде чем уйти, громила с добродушной улыбкой, — учти, что то место, где ты очутишься, будет настоящей крепостью. Это не будет общественным местом, там тебе будет спокойно и комфортно, там не будет посторонних и подозрительных лиц, там ты будешь чувствовать себя в совершенной безопасности, потому что там никого рядом с тобой, кроме крыс, не будет. Не расстраивайся, тебе там понравится.

0
17.05.2020
avatar
34

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть