У могильной плиты и усопших цветов

Они хотя бы на этой, на освещённой стороне земли. Преклонный возраст для цветов — год? Выглядят так, как человек выглядит в восемьдесят: сух, худ, слаб, тощ, нем, вял. Солнечных дней было гораздо больше, раз усохли. Или сказать: под палящим солнцем прожили дольше, чем в прохладе облаков? Не важно.

Ты так же усохла, хоть и лежишь по ту сторону горизонта. Всегда видишь горизонт, и никогда не проникнуть (взглядом ли, тулом) по ту его сторону: особенности зрения, детерминированные перспективой.

Так же, как и материи в пространстве: сколько бы не продвигался вперёд — ты всегда остаёшься до той черты, к которой стремишься. Думаю, секрет в том, что она просто перемещается в пространстве вместе с тобой. За той чертой — vnikuda. Все наши мертвецы — по ту сторону горизонта.

Я правда не знаю, с чего бы начать, о чём спросить и сказать: всё кажется мне глупым. Пятнадцать лет не был на твоей могиле — и ещё столько бы не был. Не люблю заниматься вещами, которых не понимаю. Никогда не любил.

Недавно я понял, что не понимаю жизни, поэтому я здесь. Ты, вероятно, сильно разочаровалась бы в своём сыне, знай всё это наперёд: всё это в частности, и мою жизнь в целом.

Меня, признаюсь, могло бы огорчить твоё осуждение, — даже немое, — если бы не сослагательное наклонение. Что бы там не происходило, как бы там ни было, — привет, мама! Это — я.

Пришёл снова огорчить тебя. И тем, что не стал генералом, как ты мечтала, и тем, что вообще пришёл. Зачем, правда? Поговорить. Слишком тяжело таскать с собой то, до чего дошёл своим умом, — спустя столько времени после событий, о которых теперь вслух.

Я помню почти всё, что было в моём детстве. Самые незначительные мелочи — и тех не вытряхнуть из памяти. Только тебя не помню. Ты будто за матовым стеклом, эпизодами.

Большой соблазн обвинить кого-нибудь, даже и себя, в моём к тебе отношении. Но — смешны тогда получатся обвинения. Да и нет в них нужды: так вышло. Я пробую понять тебя, себя.

Помнишь, как ты подарила мне игрушечную жар-птицу, с радужными такими крыльями, которые могли порхать, рычагом в движение приводимые? А на утро был сильный ветер и ты не разрешила брать её с собой в сад. Мы поссорились, ты уступила, и ветер обломал ей крылья. Помнишь? Я помню, потому что тогда я, возможно, впервые испытал угрызения совести перед тобой. Ведь ты была так печальна: птица с обрезанными крыльями. У меня подросла доченька, и я как-то рассказал ей эту историю. Она пообещала подарить мне новую жар-птицу, когда подрастёт. Хочется верить, что не забудет.

Я многое, многое тебе расскажу до утра — о чём понял, наконец. О цене всякой вещи. Если не замёрзну, если не прогонят, если решусь говорить открыто, честно. Может, даже когда-нибудь напишу обо всём, чтобы ничего не упустить. Я принесу, чтобы ты почитала.

Ты снилась мне снова. Плакала и спрашивала, зачем я ненавижу тебя. И мне очень захотелось к тебе, мам. Да, кажется, целая жизнь прошла с той поры, как тебя не стало. Или две — со мной ли оно всё было? Так я спрашиваю себя иногда, вспоминая.

Теперь я вернулся. Как так всё вышло? По чьему почину или, иначе, почему? И есть ли во всём этом хотя бы толика смысла — я уже себя не спрашиваю. Устал.

Хочется поговорить с тобой, но нет: говорю только я. Мы разговаривали с тобой только однажды — так, чтобы можно было сказать об этом «они разговаривают»: искренне, с участием. Это было перед самой твоей смертью и ты, чувствуя, что видишь меня в последний раз, учила меня сохранять семью. Во что бы то ни стало. Даже путём обмана и насилия. Я не внял, потому что ты была плохим примером, а я — плохим результатом.

Тогда бы я не объяснил тебе ничего, но сегодня — могу; сегодня я понял: тебе приходилось делить свою любовь между мною и Кнышом, а мы с ним стояли за ней, любовью, в очереди.

Когда в доме отчим, таящий неприязнь к ребёнку мужского пола и любящий его мать, вкушать от общего чана семейной любви всем вместе возможно вряд ли. Ты разрывалась между нами, поэтому я не чувствовал твоего участия даже тогда, когда ты уделяла внимание мне: какая-то твоя часть неизменно отсутствовала, была украдена у меня и отдана другому. Такому же чужому человеку мужского пола для меня, каким всегда являлся для него я.

Давай мы с тобой признаемся друг другу: он был нужен тебе. Мне не нужен был папа — то был только красивый фасад вашего здания, где я был желанным, но гостем. Тут уже что-то связанное с психикой. Увы, не Эдипов, и, увы, не комплекс, но полноценный пласт, утрамбованный почище сельских дорог.

0
12.01.2020
avataravataravataravatar
Данил Яловой

родился и вырос на юге, живу и работаю в Москве. Почти сорок, инженер, но это в какую-то по счёту очередь... не знаю. В десятую, наверное
43

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Загрузить ещё

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен автору: