Где-то надо мной ещё есть жизнь. Конечно, Маара даже не заметит моего исчезновения. Кто я такой, чтобы она отреагировала на это? Маара кипит жизнью, но при этом остаётся слепой. Пока ты гремишь, пока ты что-то значишь, пока пугаешь тебя и помнят. А дальше…

            Любой уличный памфлетист расскажет об этом прекрасно: пропусти одно утро, не обличи хоть какое-нибудь событие, поддайся слабости или дурноте, хоть раз испугайся и всё, пропала твоя уличная слава! Можешь даже не возвращаться – уже не признают и не примут. Но самая страшная и беспощадная правда состоит в том, что Маара легко забывает не только уличных поэтов, а вообще всех. При самом большом везении можно стать легендой, обрасти тысячью лживых подробностей и самого себя не узнать, но это удаётся немногим, только, пожалуй, тем, кто готов замараться в крови и замарать Маару.

            А добродетель почему-то тает и забывается. Почему-то она всегда незаметнее, и я в детстве, изучая книги и легенды своей земли, очень хотел доказать, что отметиться можно не только кровью и победами да поражениями. Можно прославиться и благом, милосердием, и верой, и…

            Я не знаю. Я не успел. Наивность очень больно разрывается, знаете ли. Даже сердце разбивается не с такой болью, даже мечты плавят душу и разум не так издевательски, как внезапно лопнувшая наивность. А самое главное – исцеления от этой раны нет. Разлюбив, можно полюбить; разуверившись в мечте – взрастить новую; но куда деться от своего разочарования? Как снова очароваться этим миром и, ступив на дорогу бесчестия и беззакония, вернуться к свету? Как отойти от цинизма и избавиться от жалости к себе? Как возродиться?

            Я не знаю. Я не смог. Да я вообще мало что могу – только ждать, ждать собственного конца, ну, ещё, пожалуй, слушать тот кусочек жизни, что надо мной.

            Эти темницы Коллегии Дознания строили с точным знанием дела, потолки низкие, давящие, это сделано для того, чтобы преступник, ожидая допросов или казни, страдал от тесноты и духоты. Но мне повезло – да, в галерее этих темниц, я, что называется, везуч! У меня есть в потолке крошечное окошечко – зарешеченное, но от него есть ветерок. А ещё запахи и шум.

            Я чувствую запах свежеиспеченного хлеба – его привозят в Коллегию Дознания к обеду. Чувствую, как пахнут рыба и мясо, грибы и запечённые овощи – дознавателей содержат на славу, наверное, самая богатая из неторговых Коллегий Маары.

            А ещё я их слышу. Они ходят… много ходят. У них тяжёлые сапоги, каблуки которых подбиты железными гвоздями. Они переговариваются, смеются, ругаются, шуршат бумагами и плащами, а я их слушаю, о чём они даже не подозревают. Я различаю некоторых по голосам и иногда даже могу улыбаться (несильно, чтоб не заметила стража) их мимолётным шуткам. Но они не знают об этом. Потому что я, как и вся галерея темниц, как и подземные этажи заключенных – для них рутина. Это для нас дознаватели составляют последних, кого мы, похоже, в большинстве своём видим. А для них мы дела, номера, обречённые. Живые мертвецы, которых можно не стесняться.

            Мне разрешено лежать на соломенном тюфяке весь день. Это тоже везение, но здесь уже везение иного рода. Мне повезло наткнуться на милосердного дознавателя, который узнав о том, что у меня ещё с давних лет рана в бедре, позволил мне лежать сколько угодно. Заняться в камере всё равно нечем, не в галерею же смотреть сквозь решётку?! Вот и лежу, прикрыв глаза, на тюфяке, и слушаю с жадностью жизнь где-то над собой.

            Иногда я думаю. А нельзя не думать, когда совершенно нечего делать! И это тоже прекрасно знают дознаватели. Именно по этой причине, арестовывая, они, в первую ночь, как правило, не допрашивают, а оставляют в непроницаемой каменной камере «на подумать». Потом человек становится сговорчивее.

            Меня уже не допрашивают. Меня уже судили. Я жду приговора, и это значит, что думать о страхах пыток и допросов мне уже нет смысла. Я думаю о себе – о своём военном прошлом, о том, как мечтал пробиться в Совет Короля, как не боялся вести армию к бунтующему югу, как отбивал от захватчиков западные земли, как верил в святость целей…

            Я думаю о жене – как она сейчас? Верит ли в мою невиновность по принципу мягкого женского сердца? Плачет? Пожалуй что да, плачет. Она никогда не была сильной – это мне в ней нравилось. Робкая, нежная, трепетная… я всегда хотел её оберегать, а по итогу – сам же её подвёл. Оправится ли она? Справится ли с болью? Проклянёт ли меня? Дай, Луал, ей сил меня проклясть – в ненависти можно жить, в скорби же жить нельзя.

            Я думаю о дочери – Мари! Моя бедная Мари! Такая же робкая и трепетная как моя бедная жена… я собирался к весне заняться её браком, уже начинал подбирать (правда, только в уме, страшило меня расставание!) ей партию. Не успел. Теперь мои девочки останутся одни. Кто захочет взять мою дочь в жёны? Она – дочь предателя и изменника, и никакая красота её этого не отменит.

            Своя же репутация всегда дороже, всегда ценнее.

Я стараюсь не думать. Мне больно. Больно от собственной наивности. Больно от своей глупости, от своей слабости, от своей веры в хорошее. Я был слеп как Маара. Я был глух как она. Я сам виноват в том, что верил в людей, что не заметил разворачивающегося под моим носом заговора, а заметив…

С Алвизом я провёл три осады бок о бок, дважды участвовал в походах. Он подставлялся в боях, спасая меня, были дни, когда я делил с ним одну флягу с остатками воды. Это при дворе мне и смотреть на такого как Алвиз не полагалось бы по званию, но на войне, в осаде, в битве легко стираются все различия, потому что смерть забирает всех. Когда кипит кровь, когда дрожит осквернённая смертью земля, когда стрелы обрушиваются градом с неба так, что этого самого неба не видно, ты становишься другим.

Алвиз был суровым воином, преданным королю, но, что важнее, он был предан Мааре и был моим другом. Опытный вояка, имеющий авторитет среди солдат, управляющийся с любым оружием, спокойный и сдержанный – он внушал силу и уважение. Если честно, даже мне было от его спокойствия легче.

Конечно же, я не хотел его смерти. И не хотел его выдавать! Я только не мог понять: Алвиз же так любил короля! Почему же…

–Почему? – спросил я, не веря в то, что предают даже самые близкие, не веря в то, что я был так наивен, что мог не замечать очевидного.

–Потому что пришла пора перемен, – тихо и печально ответил Алвиз. Кто его увлёк? Как? Когда? Я не знаю и тогда не знал. Я только хотел не слышать признаний, я тогда поверил бы его лжи, но Алвиз только признался в том, что действительно состоит в заговоре против короны.

–Я должен сообщить в Дознание, – это было моим долгом. Я знал это. Знал это и Алвиз. Но мы не двинулись с мест своих. Я понимал, что узнал секрет Алвиза случайно, что не хотели мне открывать страшное заблуждение моё.

–Да, господин, – отозвался Алвиз также тихо.

            И тогда я сглупил окончательно.

–Если только ты не откажешься от идеи и не выйдешь из заговора. Вернувшись же в столицу, выдашь всех предателей…

            Алвиз взглянул на меня с удивлением, но, поразмыслив, медленно кивнул и пообещал, что сделает всё в точности. И я очень захотел поверить ему – человеку, которому я был обязан своей жизнью, по меньшей мере раза три.

            Стоит ли говорить, что Алвиз не дожил до возвращения в столицу? Стоит ли говорить, что предатели убили его? Стоит ли говорить, что они обратили дело совершенно иным способом, мол, я пытался подбить всех к заговору? Дознание у нас рьяное, разбираться не стало, арестовали меня сразу.

            Сначала я пытался объяснить всё как было, но понял, что я глупец. А это значит, что я заслуживаю всё, что получаю, и ни одни мои заслуги, ни одни мои достижения и завоевания для Маары не будут учтены. Никто не поверит и не вспомнит моего милосердия к пленным, моей добродетели для Маары, моих побед для неё.

            А это означает, что я действительно предатель. Я перестал сопротивляться, и меня перестали мучить допросами, просто приговорив к смерти.

***

            Где-то надо мной прогрохотали тяжёлые сапоги – конечно, час приближается к обеду. В это время они все ходят туда-сюда особенно часто, караулят тележку с обедом, что ль? Или просто торопятся решить все свои дела до пищи?

            Новый шум привлёк моё внимание. Я поднял голову – показалось? Галерея длинна – тут два входа, моя камера размещена за колонной – напротив никого, но шелест явный, приближающийся. Наконец, свет выхватил из темноты коридора двух стражников и девушку – совсем молоденькую, тоненькую и ещё нескладную.

            Арестованная? Что натворила? Воровка, наверное? Или…стоп.

            Я с изумлением смотрел, как процессия остановилась у моей решётки, как провернули ключ, как девушка переступила порог и тонко, очень звонко прокричала:

–Это вы, разжалованный полководец Маары, по имени Вэлдар, принадлежащий дому Маргон, обвиняемый и справедливо осуждённый в заговоре против королевской власти?

            Как страшно она звучала. Звонкая, пронзительно звонкая…

–Это я. с кем имею честь?

–Меня зовут Арахна. Я – плач Коллегии Палачей. Я  пришла, чтобы провести вас по последнему пути.

            Палач?!

            Я во все глаза смотрел на девчонку, хотя, казалось, видел уже всё на свете и ничему не мог удивляться. И всё же – удивила! Палач!  Да она же ребёнок! Точь-в-точь ровесница моей Мари! И это мой убийца?

–Я не убийца, – похоже, последнее я высказал вслух. Голос девушки сделался ледяным. – Я – палач. Я осуществляю правосудие.

–А силёнок хватит? – мне стало смешно и, если честно, оскорбительно. После всех моих заслуг могли бы кого-то поприличнее прислать! А эта?..

            Девушка смерила меня презрительным насмешливым взглядом. Теперь я видел лучше и мог точно сказать, что она не старше моей Мари. И уже палач? Не помощник палача, не служительница Коллегии, а полновесный палач?

            Интересно, я её первая жертва?

–Я начну с прочтения вам приговора, – объявила Арахна, сунула руку в карман и извлекла конверт, скреплённый печатью Судейства, развернула, – итак… От седьмого дня летнего сезона, мы, Судейство, поставленные на защиту Маары, короля Маары, и светлого Луала с Девятью Рыцарями Его, рассмотрев дело Вэлдара от дома Маргон…

            Я не слушал её. Я смотрел на решётку позади неё. Стражники ходят по коридору. Она пришла с двумя, ещё два обычно стоят в галерее. Если всё сделать быстро, если успеть…

            Я сам ещё не знал толком, что успеть и что сделать. Но она – явившись молодостью, напомнила мне о жизни, о дочери, о жене так, как я сам себе не мог напомнить. Она была живой. А я был уже мёртв. Но сейчас я не мог, не хотел с этим мириться. Я должен был попытаться, я должен был сделать хоть что-то!

–И выслушав свидетельства, подтверждающие вашу вину, постановили… – девчонка была неопытной. Она не заметила, что я её не слушаю, не увидела, что я смотрю ей за спину, пытаясь понять и вспомнить, как она зашла.

            Как же это было? она переступила порог, сделала знак стражнику. Затем сунула ключ в карман? Да, кажется так. Я всё равно скован в руках, вряд ли от меня ждут безумств.

–Приговорить вас к смерти через повешение. Приговор привести в исполнение незамедлительно, – закончила девчонка и свернула листок. – Представитель Судейства будет ждать вас у эшафота, представитель Дознания спустится чуть позже. Пока – есть ли у вас какие-нибудь пожелания?

            Ключ у неё в кармане. Совершенно точно. Но как мне дотянуться до него? Почему она так на меня смотрит? Она что-то спросила? Сказала?

–Простите?.. – я придал голосу жалости. – кажется, я..повторите?

–Представитель Судейства встретит вас у эшафота. Представитель Дознания спустится чуть позже. Есть ли у вас какие-нибудь пожелания?

–Например? – вот тут, надо признаться, я обалдел. Какое может быть пожелание у осуждённого? Жизнь, дура ты набитая! Жить я хочу! К семье хочу!

–Желаете написать последнее письмо или передать что-то на словах? Может быть, какие-нибудь личные вещи?

–У меня всё отняли, – почему я вообще разговариваю с этой дурой? – Какие вещи…

–По-разному, – она пожала плечами, – прядь волос, лоскут рубашки на память – это не возбраняется.

            Ну уж нет, девочка! Я выйду отсюда. Теперь, глядя на твою неопытность, глядя на твою наивность, я вижу себя и понимаю, что смогу тебя обмануть, а значит, смогу перехитрить смерть. Я помню, что нужно миновать три этажа – всего три этажа и свобода! Если я смогу переодеться под стражника, то, даст Луал, миную их все. Затем – двери и свобода. Там жена, там дочь. Быстро снарядиться в путь, пока не хватились, и бежать, бежать… на тот же юг!

            Да, теперь я вижу это ясно. План безумный, но от того он и должен сработать. Никто не ждёт от меня ничего подобного, значит, это мой шанс. Они не будут готовы, верно?!

            Девчонка же смотрела на меня, ждала ответа. Надо действовать. Скоро спустится дознаватель, и тогда, быть может, я не доберусь до ключа.

–Воды бы…

–Что? – у неё был очень забавный растерянный вид. Она не ожидала услышать про воду. Что это с ней? совсем дура? Не знает или не хочет знать?

            Часть дознавателей, получив на своих осуждённых смертные приговоры, перестаёт их кормить до казни. А зачем? Уже мёртвые ведь! С едой же в Мааре неладно. Перебои и, привет, голод.

            Некоторые думают, что этим доламывают преступников. Некоторые, что этим ослабляют их перед казнью. Мой дознаватель был образцом честности и кормить меня продолжил, но я здесь достаточно давно, чтобы усвоить – не все удачливы как я. Стража разносит тарелки ко всем, но некоторые из них пустые – это для начальства, мол, всё съедено заключённым. А то, что он орёт или ослаб, так это не к нам.

            Мне же повезло.

–Воды, – повторил я, – двое суток не пил и не ел.

–Как это? – не поняла она. – Вы не хотите есть? Это вы зря. Мучения перед смертью ни к чему.

–Хочу, – я невольно улыбнулся. Эта Арахна была такой глупой и милой в своей глупости, – мне не дают.

            Она побледнела. Похоже, в самом деле не знает о том, что творится здесь. Её счастье!

–Как это не дают? – девчонка аж задрожала от гнева. – Как вы так смеете…

–Кому-то дают. Кому-то нет. экономят, – я улыбнулся опять. Девчонка была забавной в своём гневе. Может быть, она не самый плохой человек?

            Арахна покачала головой:

–Я доложу об этом, они проведут проверку.

            Девочка, мне плевать! На тебя, на твои проверки и доклады. Я жить хочу, понимаешь?

–Что же насчет воды?

            Арахна кивнула, вынула из кармана ключ, провернула его, вышла, провернула, затихла очень быстро, легко удалилась. А я же подобрался.

            Рана в бедре застарелая, шевелиться больно, но что значит боль перед смертью? Надо собраться, собраться всеми силами и достать ключ. И пусть наивность умрёт, как умерла во мне.

***

–Возьмите, – Арахна вернулась быстро. на этот раз я следил за ключом, который снова исчез в кармане.

            Я нарочно неловко взялся за принесенный стакан, чтобы расплескать немного.

–Извините, руки скованы, не взять.

            Она заколебалась. Тут было три варианта: вылить мне воду на голову, помочь мне её выпить или снять с меня оковы.

            Я бы выбрал первый. Но Арахна была доброй, и при этом не желала касаться преступника лишний раз, а потому, поколебавшись, потянулась к моим кандалам, и…

–Палач, какого Рыцаря ты творишь? – я не заметил, как он спустился – мой дознаватель, мой добрый и милосердный дознаватель. Мой убийца. Человек, не давший мне шанса на освобождение.

–Это ты мне скажи! – Арахна распрямилась, – почему заключенные жалуются на голод? Их не кормят…

–Этого кормят, – дознаватель прошёл в камеру, у него тоже был ключ, но он, закрыв дверь, протянул его стражнику сквозь прутья решетки. Вот же мерзавец! Знает, видимо, мысли нашего брата.

–Этого? – Арахна потеряла ко мне интерес. Она смотрела только на дознавателя, готовая, казалось, вцепиться ему в горло.

–Этого – да! – гаркнул он и вдруг сунул руку в её карман. Девчонка завизжала, не понимая, дёрнулась, но дознаватель легко и мгновенно её отпустил и вытащил ключ от моей свободы, победно взглянул на меня: – провалился твой план, да?

–Это мой! – возмутилась Арахна, попыталась вырвать ключ из рук дознавателя, и я понял, что это мой последний шанс. Наплевав на всякую боль, я рванулся к ним, готовый умереть и готовый выжить.

            Я рванул, не помня и не соображая ничего, даже мысль о дочери меня не вдохновляла так, как жажда жить самому.

            И откуда пришла всепоглощающая боль я не понял. Просто толчок в грудь, удар чем-то тяжелым и темнота закружилась, подкосились ноги, и я рухнул куда-то.

***

            Арахну трясло. Впервые на неё попытался напасть обречённый. Она понимала, что сама виновата, что отвлеклась, вошла, не дожидаясь дознавателя, да и мало ли ещё? Знала вину. Знала, что гнать её надо с этого места, но сейчас тряслась не от этого. На неё прежде даже голоса никто не повышал, несмотря на её должность. А тут аж нападение!

–Дура! – весело сказал дознаватель, глядя на неё, – как есть! Не могу…надо же было поверить! Эх ты, воробышек.

–Я…он сказал, – Арахна медленно приходила в себя. Дознаватель проявил неожиданное сочувствие:

–Первый раз?

–Казню? Нет. Напали? Да.

–Ты это…– дознаватель усмехнулся, – совет запомни на будущее. Хороший совет. Бесплатный. Никому нельзя верить. Никому. Ни врагам, ни друзья, ни уж тем более тем, кто загнан в угол. У них прыжок на тебя, нападение – единственный шанс. В этот раз Луал тебя помиловал, и я оказался здесь, но в другой раз может так не повести. Будь осторожна и никогда никому не верь. Никому!

            Арахна кивнула:

–Надо рапорт составить, да?

–А зачем? – дознаватель огляделся. – Свидетелей ты да я, да мы с тобой. Сейчас очнётся и казнишь. И не было ничего. по рукам?

–По рукам, – Арахна сжала зубы, чтобы точно вернуть себе твёрдость духа – ей это помогало и в детстве, и сейчас. – А некоторых преступников, правда, не кормят?

            Дознаватель посмотрел на неё со смешанным чувством. С одной стороны, ему хотелось ответить ей правду, хотелось предупредить, что нечего молодой девушке делать здесь, в таком месте, надо валить, и как можно дальше и быстрее, но с другой стороны… его-то кто предупредил? Ему сказали, что он будет служить закону и он поверил. Кто же знал, что закон живёт только в некоторых местах, и совсем не заглядывает в темницы да в допросные комнаты?

–Ещё чего! – рассмеялся дознаватель, – ты и этому поверила? Сама же знаешь – по всем правилам должны кормить. До последнего утра, если надо! Не верь всему, что слышишь, девочка!

            Будь Арахна умнее, она бы уточнила, что спросила не про правила, а про их соблюдение, так как наличие ей известно. А была бы ещё опытнее, то вообще бы ничего спрашивать не стала. Но у неё пока не было гибкого ума и опыта, и только потом, когда сама Арахна окажется в камере и будет ждать своей казни, может быть, вспомнит самый лучший совет в своей жизни «никому не верь». Самый бесполезный совет. Запоздалый, странный и непонятный, но единственный, который мог бы стать ей спасением однажды.

            Но это будет уже тогда, когда жизнь будет где-то над Арахной, а не рядом с нею.

(Примечание: персонажи и Маара принадлежат моей двулогии о тенях «Тени перед чертой» и «Гильдия теней», а также относящимся к этой двулогии рассказам-мостикам)

 

 

 

 

 

07.11.2022
Прочитали 52
Anna Bogodukhova


Свежие комментарии 🔥



Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

Закрыть