Русские пазлы 2020

Прочитали 145
12+

               Иван Жердев   

            РУССКИЕ

              ПАЗЛЫ  

     

        «Мы – русские, какой восторг!»

                                           (А.В. Суворов)                                              

 

                  СОДЕРЖАНИЕ

        

                                 ПАЗЛЫ КАЛАБАДСКИЕ

 

  1. Калабадка. (вместо предисловия)
  2. Пишите оды, господа. (повесть о совести)
  3. Кредит Сбербанка.
  4. Маняша.
  5. Алкоголик Вася, бизнесмен, поэт и сволочь.
  6. Вася, сало, США.
  7. Странный странник.
  8. Спонсор и дети.

                   (По русским и американским горкам)

  1. На закате. Пусть резвятся, я погрею.
  2. Мир в хату. Вовчик
  3. Бухали два разведчика
  4. Договор Аренды
  5. Лёгкие платья из ситца
  6. Русалка и алкаш
  7. Любить евреев
  8. Абалони
  9. Он, она, её подруга и он
  10. Десять капитанов
  11. Шут и палач
  12. Мир в хату. Игорёк
  13. Найда
  14. Баба Дуня
  15. Дед Иван и внук такой же
  16. Василий Панкратович. Снайпер
  17. Марина. Лас Вегас. Москва
  18. Арон Липтон
  19. Города
  20. Вася. Пальма. Василиса
  21. Юнона. Пасадобль. Попадья

                   ПАЗЛЫ-ТРИПТИХ

 

  1. Фотограф из Анапы.
  2. Отец Владимир.
  3. Чертушка.

  ПАЗЛЫ В РИФМУ

   (ЖердеВанька)

  1. Безначальное
  2. Поздний вечер
  3. Мой роман
  4. Мой сосед вчера повесился
  5. О чём задумался
  6. Ослик
  7. Парнас
  8. Две мухи
  9. Посыпьте меня дустом
  10. Рифма на тему «Ёж»
  11. Я, наверно, пойму

            Пазлы-принципы

           (публицистика)

 

  1. Принцип одиночества
  2. Принцип слова
  3. Принцип территории
  4. Принцип торговли
  5. Принцип чёрной икры
  6. Принцип Чинисхана

 

      

 

 

 

 

 

 

 

 

 

            ПАЗЛЫ КАЛАБАДСКИЕ.

                               Калабадка.

 

 По По странному стечению обстоятельств, и разумному течению жизни я оказался и проживаю сейчас в посёлке, которого официально не существует. Называется он Калабадка и находится в Темрюкском районе Краснодарского края. Это небольшая коса вдоль Азовского моря, между станицей Голубицкой и посёлком Пересыпь. Длина косы около семи километров и берег моря покрыт ракушечником, мелкой, перетёртой волнами ракушкой. Домик стоит прямо на берегу и так, что из окон виден и восход, и закат. Это удивительное зрелище, когда солнце утром выходит из воды, а вечером возвращается обратно в воду, но уже на западе, я наблюдаю каждый день, когда не облачно. Очень красиво и слегка печально, как будто каждый день перед глазами проходит маленькая жизнь, от рассвета и до заката. Удивительно красиво.

     Если стоять лицом к морю, то сзади на расстоянии порядка километра находится Ахтанизовский лиман, слева Пересыпь, а справа большая гора с маяком наверху, а за ним станица Голубицкая, но её не видно. Когда я возвращаюсь из города домой и проезжаю маяк, открывается волшебный вид. Слева лиман, справа море, а там внизу где-то за ветками маслин прячется мой дом. Я его не вижу, но точно знаю, что он там есть, и дорога с маяка до дома – самый радостный отрезок пути, как будто уже едешь по двору до крыльца.

   Посёлок очень старый. Его основали казаки, пришедшие из Запорожской Сечи и переправившиеся через Крымский залив, и заложившие крепость Атамань, сейчас это город Тамань. А ещё задолго до этого здесь жили и скифы, и греки, и кого только не было. И Хазарский Каганат здесь обозначился, и сакральное Тьма Таракань —  это тоже об этих землях. И вторая жена Ивана Грозного – Марина Темрюковна – тоже отсюда. Она была дочкой черкесского князя Темрюка, именем которого и назван город, и царь наш Грозный, чтоб лишний раз не воевать, а с юга царство обезопасить, взял, да и женился на Темрюковне. Потешился малость и сплавил в монастырь, где она, уже крещёная, тихо и дожила в обиде и молитвах.

   А во время Великой Отечественной здесь пролегала «Голубая линия обороны» фашистов. И осенью 1943го года высаживался здесь наш десант и много полегло наших солдат, освобождая эту землю.

   В детстве, помню ещё, рассказывала баба Оля, соседка, как в это время бежали они с мамкой из Калабадки в станицу Ахтанизовскую, спасаясь от пуль и снарядов, что рвались вокруг. Пересидели бои и вернулись, когда наши уже погнали немцев по Крыму, зашла мать её в дом и видит на стене надпись нацарапана – «Мама, я здесь был. Коля». Это сын её, Николай, рвал эту «Голубую линию», воевал здесь. Упала она на колени и в крик… Знала бы не бежала бы в Ахтанизовскую. Дождалась бы, обняла, накормила. Не дождалась. Ушёл с боями дальше Николай и получила мать в 44 м похоронку из Украины. Вот такая вот маленькая калабадская история большой войны. 

   Надпись эту она долгие годы хранила и, когда стены белила, вокруг обмазывала и темнела она долго, как икона. Потом умерла, наследники дом продали и исчезла надпись под новостроем. А жаль.

   Та же баба Оля учила, что надо собирать свежую ракушку прямо у прибоя и сыпать иногда в колодец, для очистки воды. Нечасто, раз в год по весне. И действительно очень натуральный и сильный фильтр эта ракушка. Так до сих пор и делаю.

    И ещё она рассказывала интересные факты из жизни этого берега. Рыбы было очень много, и в пищу брали только красную рыбу (осетра), камбалу, барабулю и тарань. А судаками топили печи, за еду не считали. Много его в сети набивалось, раскладывали по ракушке, сушили и в поленницы складывали, а зимой топили печи. Вот так вот, а сейчас судак – почти деликатес. Что мы с землёй делаем, что творим…

    Калабадка исчезла с берега и с карт после потопа в 1969 году. Тут надо объяснить, что слева от посёлка, километров в тридцати, находится Керченский пролив, где Чёрное море соединяется с Азовским, и если смотреть очень сверху, то похож этот пролив на бутылочное горлышко. А справа в Темрюке в море впадает Кубань, а ещё дальше на север Дон. И вот бывает, очень редко, но всё-таки бывает, когда долго дует юго-запад, причём под конкретным градусом, то закупоривает он волной это горлышко и не даёт водам Азовского моря уходить в Чёрное. Но это ещё пол беды и не так уж и страшно, но если в это же время переполнены талой и дождевой водой Кубань и Дон, то тогда уже совсем беда. Поднимается уровень воды так, что берег топит. А если ещё на этом подъёме вдруг сменится ветер с юго-западного, на северо-западный, или северный, то погонит он весь этот страшный излишек воды на берег и может запереть русло Кубани. И вот это невероятное стечение ветров и полноводия произошло в 69м году, здесь у нас, и был потоп. И много людей погибло и в Темрюке, и в Голубицкой, а нашу Калабадку, просто смыло. Осталось всего несколько домов, на бугорках, которые предусмотрительные казаки насыпали под постройку домов. Вот эти дома и выжили. Промокли, подтопились, но устояли. А те дома, что позже строили и бугорки для них не насыпали, все ушли под воду и там исчезли.

   После потопа похоронили умерших, целое новое кладбище в Темрюке для этого открыли, осмотрелись, что где осталось и решили, что Калабадку нет смысла восстанавливать. Там уже не восстанавливать, там заново строить надо, а тут и без Калабадки горя невпроворот, ну и стёрли её бедную со всех карт и административных записей. Её официально не стало, и до сих пор нет.

   А знаете, в этом есть нечто особенное – жить в месте, которого нет на картах, которого вообще нигде официально нет. Есть в этом своя особая прелесть. Ты начинаешь понимать, что ты, по большому счёту живёшь на планете Земля и тебя с этим безумным миром связывает только паспорт, который ты когда-то получил для того чтобы сжечь на этом берегу. Но это дело недалёкого будущего. Не надо забегать. Смотри, Ванька, на рассветы и закаты, пиши и не думай пока. Время будет.

   Здесь очень красиво и пусто. Летом на базы приезжают разные люди отовсюду. Они хорошие, пусть отдыхают, загорают, купаются, пьют вино и любят друг друга. Я всё лето жду. Я жду, когда они уедут в свои города, чтобы там жить и отдавать кредиты. Я их люблю. Они — тоже люди со своими судьбами, детьми и задачами. Но я всё-таки жду, когда они уедут. Наверное, это нехорошо, желать, чтобы они уехали, но я не могу их всех взять в свою сказку, потому что, как только они появляются сказка исчезает. И, наверное, я эту сказку люблю больше, чем их.

   Чтобы нас как-то обозначить, нас приписали к посёлку Пересыпь, хотя мы с ним разделены и рекой, соединяющей лиман с морем (её называют «Пересыпское гирло») и территорией. Нас назвали – «улица Калабадка», спасибо и на этом, название оставили. Но мы здесь, нас всего три дома, по-прежнему считаем и зовём себя просто Калабадкой. Между собой мы никогда не говорим слово «улица». Мы – Калабадка.

   И если жизнь в городе начинается, когда в него входят гусары, то жизнь в Калабадке начинается, когда уезжают туристы, с сентября по июнь.

   Здесь очень тихо и очень красиво. Из окна я вижу, как идут в порт корабли, как пролетают большими стаями утки и кружат чайки. Недавно вернулись пеликаны. Мы их считаем. Два года назад их было двое. Пара. На следующий год их стало шесть, в этом году десять. Они большие и белые. Днём они плавают прямо напротив моего дома, метрах в ста от берега, иногда подплывают ближе, и я вижу даже их глаза. Когда я подхожу к берегу, они недовольно смотрят на меня и медленно, мощно взлетают и удаляются дальше в море. Для них я, наверное, то же самое, что для меня туристы.

   Я пытаюсь им дать понять, что я свой, не надо бояться. Возможно они это уже понимают, но на всякий случай держатся подальше. Ну и правильно, молодцы. Я бы и сам не очень таким доверял. Лучше подальше и любоваться друг на друга на расстоянии. На ночь они куда-то улетают. Где-то в лимане, в камышах у них своя Калабадка.

   Само название Калабадка произошло, скорее всего, от Батьки. Селились дети рядом, около, батьки и так и пошло, «коло батьки» и превратилось со временем в Калабадку. Так что мы здесь около Батьки, а может и совсем рядом с Богом-Отцом. А хорошо бы, чтобы так…

   До нового года, здесь ещё тепло и тихо, а потом начинает дуть север и северо-восток. Море пенится и бросается на берег. Грохочет, шумит, а я сижу в доме у камина и тихо клацаю по клавишам, изображаю писателя. Ну а кем ещё жить на этом берегу. Ну не рыбинспектором же…

   Зимой берег пуст и появляется ощущение острова. Можно из бани прямо голяком прыгнуть в море, никого нет.

    Справа живёт пенсионер Коля. Он держит коз и кур, и снабжает нас молоком и яйцами. Иногда мы ловим рыбу. Немного, на поесть. Незаконно, конечно, но так хорошо. На зиму здесь остаёмся только мы и Коля. Когда Коля приходит с молоком и яйцами, он угощается сигаретой, закуривает и начинает разговор всегда одинаково – «Докладываю обстановку по Калабадке». Далее следует обстоятельный рассказ о скрещивании коз (Коля выводит свою породу — Калабадскую). Также он рассказывает, какие корма он закупил на зиму и как несутся новые куры. Докуривает и уходит. И дня два-три мы не видимся. А потом опять – «обстановка по Калабадке». Это уже традиция. Маленькая, но своя.

    Нас в доме живёт четыре сущности, две мужского и две женского пола. Мужчин представляют я и лабрадор Тишка, женщин – моя жена Ирина и кошка Машка. Я не буду рассказывать про нашу жизнь. Это очень своё, это не надо на бумагу. Просто мы живём счастливо.

    Сейчас раннее утро. Дует север и берег покрыт белыми барашками. Да уже и не барашками, уже кипит серьёзно. А в доме горит живой огонь и греет дом и душу. На улице стоит беседка в виде корабля. В подсобке обнявшись спят Тишка и Машка. Они оба чёрные и когда Машка забирается греться к Тишке под брюхо, они сливаются в один чёрный комок.

    Тишка очень добрый и даже несколько юродивый от своей доброты. Машка себе на уме, но своя, родная. Иногда она ворует где-то на берегу рыбу и тащит домой. Недавно притащила целого судака. Угостила.

     Я очень люблю это место. Здесь нет зла и зависти. Здесь море, солнце и птицы. Здесь козы и куры. И я бы очень многое дал, чтобы вся Земля стала Калабадкой. Я бы отдал всё, но, видимо, этого моего всего мало. Наверное, нужно, чтобы все захотели отдать всё. Отдать, а не взять. В этом всё дело. Так просто. Так невозможно просто.

             Пишите оды, господа.

               (повесть о совести)

    Мастер словесности, Василий Филиппович, человек был глубоко ранимый и пьющий. В ведомости же на зарплату он значился учителем русского языка и литературы первой и, к слову сказать, единственной средней школы деревни Ужово, Н-ского субъекта федерации. И как человек, всю жизнь посвятивший слову, он никак не мог понять откуда и зачем, вместо родной и понятной всем «губернии» пришло вот это вот, корявое для русского уха непотребство, — «субъект федерации», звучащее как некое сексуальное меньшинство административного значения. Своих учеников он, любя, называл – ужики.

   Василий Филиппович был холост, не стар и много беседовал с собой, молча гоняя мысли под черепной коробкой и всегда что-то доказывал то Путину, то директору школы, то учительнице по физкультуре Марии Михайловне. Хотя чаще, про себя, он называл её Машенькой, говорил, что он Дубровский, и обещал, что пить непременно бросит. И что пьёт он не потому, что сильно хочет, а потому, что сильно не хочет больше так жить и так ясно всё понимать. И именно это ощущение ясного понимания и мешало Василию жить повседневной учительской жизнью, и толкало его на мысли и поступки всемирного, как ему казалось, масштаба.

   Ко всему прочему он еще и обладал удивительной памятью и способностью к поэзии. Он не только сочинял сам, но и помнил великое множество стихов самых разных авторов. И даже зачастую думал в рифму и говорил в рифму, мешая собственное вдохновение с вдохновением уже отживших коллег. Очень часто он начинал говорить словами классика, а заканчивал уже собственными виршами, и наоборот. Даже разговаривая сам с собой, он то и дело рифмовал мысли. Так, подходя утром к школе и глядя на детвору, бредущую со всех концов деревни, он мог сам себе под нос произнести простую очевидную вещь:

         Мужского, женского ли полу

         Идут учиться дети в школу

   А возвращаясь домой со школы, он уже рифмовал день следующий:

         И будет день, и будет пицца

         И всё по кругу возвратится

   Дом, который с самого начала предоставил ему сельсовет, был стареньким, но опрятным и уютным срубом, с печью в центре довольно большой залы-гостиной, и двумя спальнями, одну из которых он превратил в спальню для гостей, а в другой обустроил свой кабинет и библиотеку. Сам филолог спал в зале на диване у окна с видом на печь. Печь он топить любил, и даже не столько из-за тепла, сколько из-за огня. Он почему-то считал, что в доме, где живёт живой человек, должен гореть живой огонь, либо свечи, либо камин, либо печь, раз уж она здесь и так стоит.

   Жилище своё Василий обставил, как сумел необычно. Помимо простой мебели и вещей свойственных пьющему учителю словесности: книгам, тетрадям, папкам, компьютеру и глобусу, у него еще висела на стене гитара, а на комоде лежали доски с нардами, шахматами и кубик Рубика сверху. На стене между окнами висел портрет Александра Васильевича Суворова с его знаменитой цитатой «Мы – русские, какой восторг!». В красном углу, как и положено была икона Спасителя, а на полу под иконой стояла деревянная прялка, которую он откопал на чердаке и поместил зачем-то под иконой. Прялку он укутал новогодними гирляндами, а вместо игрушек еженедельно подцеплял пробки от бутылок, разных размеров и расцветок. Ниже и справа от иконы висел небольшой, но толстенький телевизор, опоясанный грубой петлёй, и подвешенный за верёвку на здоровенный крюк в потолке. Телевизор он казнил после очередных всенародных выборов, зачитав приговор и сам приведя его в исполнение. Иногда он его включал в прайм-тайм и смотрел, как резвятся в петле приговорённые им персонажи. И беззлобно удивлялся их живучести.

  Тут же в зале он разместил и кухню, отгородив её от зала барной стойкой с высокими стульями. В кухне была плита с газовым баллоном, небольшой холодильник и мойка для лица и посуды. Надо сказать, что Василий несмотря на всю неприкаянность своей жизни и любви, был опрятен и чистоплотен. И даже бывало вскакивал с постели посреди сна, когда вспоминал о пятне на столе или о недомытой чашке. Такой вот человек-поэт жил себе поживал посреди могучей державы. Добрый, недоласканный.

  По субботам к нему наведывался лесник – Иона Петрович. Тоже персонаж для тех мест неожиданный. В деревне все обращались к нему – «Петрович», так и не вкусив прелести его первого имени, и только Василий, из любви к словесности, называл его полностью по имени-отчеству. Причем, выговаривая имя, он на поэтический манер растягивал букву «о» и тогда словосочетание «ИоООна Петрович» у него звучало почти по церковному, как «Гооосподи, помилуй».

  Откуда взялось у Петровича такое имя, никто в деревне не знал, также как и откуда взялся сам Петрович. Слухи были разные. Одни говорили, что Петрович был большим начальником, и чиновничал долгое время аж в Москве, а потом также надолго сел и достойно отсидел, где-то под Тагилом. Другие шептали, что он был большим учёным и придумал, что-то жутко убийственное для всего человечества, был засекречен и даже спрятан на особую правительственную зону, где быстро стал авторитетом и смотрящим за всеми сибирскими зонами. Третьи, совсем по секрету, в клубе, рассказывали, что Петрович где-то сильно повоевал, а вернувшись домой, не выдержал и всех перерезал, ну буквально весь посёлок, от мала до велика. И сначала его держали в психушке, а потом, якобы признали вменяемым и надолго посадили на зону для пожизненных, но почему-то помиловали по половине срока и отпустили, строго настрого запретив жить среди людей. И никто ничем эти слухи не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. А сам Иона молчал.

  Помимо долгого сидения на зонах, было в этих версиях и ещё кое что общее, но тоже ничем не подтверждённое. Якобы Петрович, после отсидки, поменял себе полностью имя, фамилию и прочие данные, выправил загранпаспорт и много путешествовал в поисках Учителя и Просветления. Нашёл ли он то, что искал или нет, тоже никто не знал, но вдруг пару лет назад он появился в их районе и занял место недавно почившего лесника. Некоторые злые языки утверждали, что прежний лесник как-то уж слишком вовремя почил, как будто место уступил Петровичу.

   Однако, давайте не будем уподобляться бабкам на завалинке и слухи эти мусолить. Мало ли кто там что наговорил. Со свечкой никто не стоял. Что нам известно совершенно точно — это то, что первые месяцы Петрович регулярно ходил к участковому. Причём ненадолго – минут на пять. А потом уходил. Должно быть отмечался. А потом, вдруг, сам участковый ровно раз в месяц стал ходить к Петровичу в сторожку и проводил там пол дня. И на вопрос – «зачем он к Петровичу, как к начальству раз в месяц ходит», участковый коротко отвечал: «Не ваше дело. Служба».

  Суть этих слухов не в том, чтобы претендовать на правду, а в том, что Иона Петрович выглядел в глазах деревни персонажем вполне на всё такое способным. И это уже немало. Например, насчёт Василия никаких особых слухов и версий не было и деревня, не вдаваясь в подробности, окрестила его «Пушкин» и так и звала, и в глаза, и за…

  Итак, раз в месяц, как по часам, участковый наведывался в сторожку, а по субботам Иона гостил у Пушкина. Причём все знали, что спиртного Петрович не потреблял совсем, но курил гладкую, красивую трубку. И что общего могло быть у пьющего филолога с непьющим лесником никто понять не мог, да и не пытался. Мне же думается, что Иона просто напросто находил в доме учителя благодарные уши и уста. Уши Василия жадно внимали всё, что говорил Петрович, а уста забавно рифмовали мысли отшельника. И видел Петрович, что как губка впитывает его юный друг озвученные им мысли, пусть даже и не всегда понимая весь смысл сказанных слов. Он и сам не всегда понимал до конца всё, что он произносит, как будто бы был он всего лишь антенной, проводником, а не источником. И служить всего лишь проводником было ему в радость. И когда он видел, как жадно внимает его визави, он сам как будто бы пьянел, волосы на руках поднимались, как маленькие антенки, и он чувствовал, как проходит сквозь него что-то похожее на электрический ток, но другое, гораздо большее, яркое, жгучее, как солнце и необъяснимое. И то, что он озвучивал из этого потока, потом казалось ему слишком маленьким и ничтожным по сравнению с солнцем прошедшем в этот миг через всё его тело. Иногда он думал, что в этот момент надо бы умереть. 

   Василий же, наоборот, так наполнялся от этого малого, что казалось ещё немного и его разорвёт на части. И тогда он наливал и выпивал.

   В эту субботу говорили о поэзии. Как то так, само собой, когда Василий незатейливо срифмовал «связь», «вязь» и «грязь», Петрович улыбнувшись спросил:

   —  А как ты думаешь, почему люди стихи пишут?

   — Потому что красиво? – ответил Вася.

   — А почему это красиво?

   — Я не знаю. Ты знаешь. Расскажи.

   — Ну хорошо. Знаешь, что такое Кружали? …  Ладно, дай бумагу и ручку.

  Иона взял протянутый листок бумаги, нарисовал ровный квадрат и расчертил его линиями, пять на пять. Получилось, как бок кубика-рубика, с квадратиками пять на пять. Потом заполнил квадратики буквицами.

     — Вот смотри – это буквенная Кружаль, самая простая.  Есть еще цифирные, и есть буквенно-цифирные, семь на семь, восемь на восемь. Ну это не твоё пока. Тебе надо понимать, что Кружали – это когда единые образы порождают новые единые образы, которые соприкасаясь с новыми, порождают еще более новые и так бесконечно. Приблизительно также построена и ДНК человека. Так вообще устроено мироздание. Это и есть бесконечная гармония. А стихи — это тропинки внутри этой гармонии. Все святые писания и вся классика поэзии выстроена по таким ходам в Кружалях.

     — Да ну?!

     — Ну, да. Вот смотри, самое простое, — Петрович, подумал, подумал и затем монотонно и мелодично пропел:

     — Буря мглою небо кроет

        Во имя отца и сына, и святого духа

        Вихри снежные крутя,

      Отче наш иже еси на небеси,

      То как зверь она завоет,

       Иль Аллаха аль Аллах,

       То смеётся, как дитя

       Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй

   Помолчали. Было тихо, только потрескивали дрова в печи и мерцали лампочки на прялке. Мелодия и образы как будто подвисли в комнате и тихо покачивались, сплетаясь и поблёскивая спиралями, как дождик на новогодней ёлке, плотно, но не душно. В это время в дверь негромко постучали. Потом открылась дверь и осторожно зашла власть.

  Участковый, Спиридон Иванович, вошёл в дом, козырнул, а потом по-индуски сложил на груди ладони и сделал полупоклон, глядя прямо Петровичу в глаза. И лишь затем спросил:

       — Разрешите войти?

       — Да ведь вошёл уже, — ответил Иона, и кивком спросил у Василия, — можно?

       — Нужно, — весело ответил хозяин и громко, как восклицательный знак, поставил на стол еще один лафитничек с ножкой.

    Спиридон Иванович был самым старым лейтенантом во всём районе. Был он и старшим лейтенантом несколько раз, и даже подбирался к капитанству, но неизменно скатывался обратно к двум звёздочкам, то за излишнее, когда не надо, рвение, то за полным, когда казалось надо бы, отсутствием такового. Жил и служил участковый неровно и холмисто, как и весь ужовский рельеф этого самого субъекта федерации. Бывало, встав не с той ноги поутру, решал он жить строго по Закону, шёл, выискивал по деревне и по лесу нарушения, тут же садился, где придётся и писал длинные протоколы. Потом приходил домой, читал всё написанное и понимал, что если так дальше работать то сажать и штрафовать надо всю деревню, в которой он родился и вырос. И тогда начинал он задумываться – а что же такое есть этот самый «Закон», которому он служит, в чём его суть, если на каждое неловкое движение односельчан приходится по две-три статьи уголовного и административного кодексов. Тогда садился он за стол, задумывался и, по привычке советского полярника Папанина, доставал свой табельный «Макаров» и начинал его методично разбирать и собирать. И когда он разбирал до винтика пистолет, главный символ власти, он видел, что разобранная на составные части власть никакого смысла и страха не представляет, и это – просто бессмысленные кусочки металла, отлитого и расточенного в разных бесполезных формах. Собранное же вместе оно было смертельным оружием и если нажать курок, он воспламенит капсюль, капсюль порох и пуля легко и мощно вылетит, и пробьёт лоб любому нарушителю Закона, коли он, Спиридон, того пожелает. А нарушителем может стать любой житель деревни Ужово, согласно написанным им протоколам. И больше всего боялся Спиридон Иванович, что может прийти время, когда другой символ власти, его погоны, сдавят его за горло и заставят стрелять по своим деревенским нарушителям. И думалось ему тогда, что, слава богу, не держатся у него на плечах тяжёлые звёзды, а две маленькие не так уж и давят. 

   Он вошёл в дом Пушкина в состоянии разобранного пистолета «Макарова» и нужно ему было сегодня мудрое ионово слово, взгляд и одобрение. Не нашёл он Петровича в сторожке, вспомнил про субботние посиделки у учителя и вот — явился.

    Истинные же причины его появления мне неведомы, мой редкий и любимый читатель. Несмотря на то, что прямо сейчас сижу я и записываю всё происходящее в доме Василия, мне неподвластны ни персонажи, ни сюжет события. А сижу я слева от горящего камина и фиксирую всё, что происходит в доме учителя и даже не понимаю пока зачем они здесь все собрались, кто ещё придёт и что из этого выйдет. Да и выйдет ли? Терпение, мой друг, терпение и, бог даст, доживём, допишем, дочитаем до развязки, и что-то вместе поймём, узнаем и полюбим. Главное полюбить, остальное приложится.

  Пока я тут отвлёкся трое мужчин подняли предновогодний тост, а дело было в конце декабря того года, и двое выпили водки, а Петрович чаю. Затем продолжили с Кружалями.

  — А теперь смотри, — Петрович перевернул лист, снова нарисовал квадрат и разлиновал его уже на семь столбиков вдоль и поперёк, —  вот семизначная Кружаль. И нот тоже семь.

    Он записал по вертикали и диагонали все семь нот от «До» до «Си».

  — На самом деле нот больше, но эти семь, включая тона и полутона наиболее доступны нашему человеческому уху. И они наиболее ярко выражают для нас гармонию мироздания. Они не могут, как и вселенная, существовать вне гармонии. И даже какофония, казалось бы противовес гармонии – это тоже гармония. Может быть и хаоса для нашего уха, но всё равно – Гармония. Поэзия, музыка – это все чистые ходы внутри Кружалей. И всё это в движении. Рождаются новые образы, сталкиваются и производят еще более новые и так до бесконечности. И поэзия, и музыка – всё это живая река внутри Кружалей. Река с берегами, но без истока и без дельты. И в нашем ДНК это всё есть, и это всё работает. В нашем теле триллионы кружалей, с нотами, словами, смыслами, движением. И льётся внутри и снаружи, везде, музыка и поэзия. Вы не думали, почему дети учат и читают стихи? И даже, не умея читать, легко запоминают их. Дети всё ещё живут в гармонии, в отличии от многих нас. Стихи и песни для детей понятны, они у них внутри. Почему Пушкин, не ты, Вася, извини, тот, Саша, взывал – «Пишите оды, господа, Как их писали в мощны годы… Как было в старь заведено»? Возможно, сам не понимая того, он просил жить в гармонии. «Пишите оды…» — это «живите с богом». Видишь, даже рифмуется. А что такое рифма? Это ритм. То есть рифма и ритм – это суть одно и тоже. И ритм – это не просто размер, метроном, хотя и это присутствует. Ритм и рифма – это образ движения.

   — Но есть музыка со словами и есть без слов? В чём разница? – спросил наконец Василий.

   — В большом смысле ни в чём. Это всё реки. Хотя чаще пишется музыка на слова, а не слова на музыку. Но люди потеряли один язык, вернее его растащили, тот самый праязык, на осколках которого мы сейчас говорим. Ты же учитель словесности. Вспоминай азы. Что такое пракрит?

   — Ну это самый первый, так называемый праязык.

   — А что такое праславянский язык?

   — Ну это язык, от которого пошли древнеславянский и все остальные славянские языки.

   — Нет. Праславянский язык это по сути и есть пракрит. И если Кружаль заполнить Рунами, то там появится ещё больше смыслов, ходов и движений.

   — Почему?

   — Потому, что в Рунах, в отличии от букв в алфавите, есть небесные смыслы и земные. Запомни это. Это важно. И ты, Спиридон, запомни. Здесь есть ответ и на твой вопрос.

    — А я ничего не спрашивал ещё? – впервые вступил в беседу участковый.     

    — Так ведь спросишь, не зря же пришёл. 

    К этому времени Спиридон уже разобрал на запчасти свой пистолет и теперь «Макаров» лежал на столе в виде семи основных деталей, а участковый доставал из магазина патроны и ставил на стол вокруг рюмки, пулями вверх.

    — Хорошо, спрошу – а где в ваших Кружалях Закон?

    — Его там нет, — очень просто ответил Петрович.

    — Как так нет? Всё есть, а Закона нет?

    — Там есть Кон, а всё что за Коном, то есть вне, и есть ЗаКон.

    — Не понял. Объясни.       

    — Хорошо. Раньше люди жили, а во многом и сейчас, слава богу, живут по Кону. Отсюда, кстати, слово «канонический». Жить по Кону —  это жить согласно традициям и согласно Совести. Те, кто преступал Кон становились «преступниками» и их изгоняли из общины. И они становились «изгоями». У евреев это – гойи, то есть те, кого изгнали, из гойев. На Руси до Романовых не было тюрем. Преступников или казнили или изгоняли, но внутри общины не оставляли. Но люди всё чаще и чаще преступали за Кон и тогда для всех преступивших потребовались новые правила. Их придумали и назвали «Законом». То есть, для всех, кто начинал жить за Коном, начинал действовать Закон. А ведь подавляющему числу людей, особенно детям и старикам, Закон не нужен. Я не собираюсь идти убивать, грабить и насиловать. И Вася не собирается, и его ужики тоже, все поголовно. И ты не собираешься. Не собираешься же?

    — Нет. Не собираюсь.

    — Молодец. Хотя те, кто исповедует Закон, чаще всех его же и нарушают, потому что они тоже уже живут вне Кона и у них реальные ориентиры «хорошо» и «плохо» утеряны. Смещены понятия. У них если это и хорошо, но противозаконно – то это уже плохо. А если это и плохо, но законно – то тогда уже и хорошо. Ведь бред же. Бред?

   — Да бред. Но получается, что Закон всё же необходим. Он дополняет Кон.

   — А вот ни фига не дополняет. Он его полностью заменяет, вот в чём беда.

   — В чём беда то?

   — Ну, например, самое простое – мужик с мужиком живёт, это хорошо? Ну вот лично для тебя?

   — Нет, лично для меня, нехорошо.

   — Слава богу. Но ведь законно?

   — Ну да, статью ведь убрали.

   — Конечно убрали. А почему? А потому, что нам внушили, а мы поверили, что мы недоразвитые и нам нужно, кровь из носу, попасть в развитые. А в чём эта самая «развитость»? Жрать вкуснее и срать в тепле?! В чём ещё?! Чего нам, сукам, ещё не доставало?! Чего такого главного нам не доставало?! Свободы?! Какой такой свободы?! От чего свободы?! От совести?! Понимаешь ли ты, мент, что Закон и Совесть в момент истины по разные стороны баррикад?! И любой Закон – это всегда разрушение традиции! И чем больше законов, тем меньше традиций и меньше Совести! Вон в Москве, на нашем горбу сидят почти пол тыщи дармоедов, пишут Законы и убивают традиции! А ты вон с пистолетиком здесь ходишь и их охраняешь! Ты что думаешь, мы без тебя тут глотки друг другу перережем?! Ты на кого ствол свой каждый день мажешь?!

    — Погоди, Петрович, не заводись, дорогой, — поднял правую руку над столом участковый, как бы останавливая уличное движение. 

    А и вправду, сильно порой начинал заводиться Петрович. И прятались тогда антенки, исчезал источник и начинал вещать уже сам Иона-лесник, от себя и от пережитого своим телом и мозгом. И та самая гармония, которую исповедовал Петрович, вдруг заменялась гневом, а порой и яростью. Живой человек, как ни крути. Учителя он может, где и нашёл, а вот до просветления так и не добрался. Хотя, если бы добрался, то уже бы и исчез, или из сторожки своей и по субботам не выходил, и мы бы этого разговора не услышали и самого события не узнали бы. Так что всё правильно пока. А там видно будет.

   И Петрович замолчал, перестал заводиться и принялся набивать трубку. Спиридон прошептал про себя: «А может и перережете» и стал собирать «Макарова», а Василий сходил за дровами и подкормил печь. Потом встал под телевизор, растопырил руки в сторону стола, к леснику и участковому, и продекламировал, как бы подытожив:

          «Но все в элегии ничтожно;
            Пустая цель ее жалка;
            Меж тем цель оды высока
            И благородна…» Тут бы можно
            Поспорить нам, но я молчу:
            Два века ссорить не хочу.

   В это время в школе Машенька украшала с ужиками ёлку. Что бы там ни наворотил Пётр I и кем бы он на самом деле не был, но за ёлку ему искреннее, от меня и всей детворы, — спасибо. Зачтётся ему от нас хоть это. Забавный мы народ, нескучный. То окно наружу рубим, то изнутри заколачиваем, чтобы чего не залезло, не дай бог. Какое, к чёрту, окно, когда у нас и душа и двери нараспашку, и птица-тройка по сердцу огромному кружалями летает?!

   Машенька детей любила с детства и любила с ними возиться сама ещё будучи ребёнком. Была она не то чтобы глупа, а скорее не сильно образована и начитана, хотя и совершенна телом. И потому местные женихи, тоже не сильно начитанные ходили за ней табунами.

   Табуна было два. Один возглавлял местный авторитетный пацан Семён, а второй табун приезжал из района, во главе с Анзором, тоже авторитетом, но уже районного разлива. Когда они сходились в Ужово, на территории Семёна, то их авторитеты уравнивались и весили примерно одинаково и здесь всё решала личная сила духа и тела обоих пацанов. В рукопашную они ещё не сходились, но явно присматривались друг к другу, тем более, что Машенька ни одного из них не выделяла. Она, следуя врождённому кокетству красавицы, никого не отторгала и не приближала, а в тайне любила Пушкиных и Сашу и Васю, тоже из врождённого стремления не слишком образованной девушки к светочам мысли и поэзии. Сашу она любила платонически и держала под подушкой томик «Евгения Онегина». Васю же Машенька вполне представляла себе рядом с собой в виде мужа и друга, но в силу того же кокетства свои чувства прятала, не всегда, впрочем, удачно.

   Вот такие два ярких и тёплых места одновременно светились окнами и гирляндами в заснеженной деревне Ужово, а к самой деревне подлетал губернаторский вертолёт с губернатором, его друзьями-охотниками и собаками внутри, чёртова дюжина сущностей разных размеров и ума. То ли так уж губернатор ненавидел партию к которой сам и принадлежал, то ли генетически тянуло его к убийствам эдакого рода, но перед каждым новым годом ввёл он традицию среди приближённых – вылетать всей гурьбой на охоту и убивать медведя, предварительно разбудив и вытащив Мишку из берлоги. Не знаю, как тебе, мой мудрый читатель, а по мне, так лучше бы в бане напивался, как все нормальные люди и летел в Ленинград за невестой. Но ведь и Ленинграда то уже нет. Так себе причина, конечно, а всё таки…

   *         *          *        *

   Самое простое и разумное, что может сделать один человек с другим – это полюбить. Для этого не нужно никакое серьёзное усилие, не нужны деньги, должности и даже родственные связи. Когда мы смотрим на закат на море, мы все его любим. Просто смотрим, как тихо и плавно опускается в море алый диск солнца и любим. Без усилий, без анализа, потому что как только мы примемся размышлять об этом – любовь исчезнет, и тогда мы начнём не любить, а любоваться. А любуясь, мы станем делать селфи на фоне заката, выставлять в инстаграм, или ещё куда-нибудь, и приглашать других поучаствовать, совершенно не понимая, что как только мы пытаемся остановить момент – это значит мы хотим его купить, приобрести, зафиксировать, закрепить за собой навечно, и он исчезает. Его право. У любой разведённой женщины в альбоме хранятся свадебные фото. Фата, мужчина, причёска. И что? Помогло?  

  А теперь о медведях. Кто это такие, что это такое — мы до сих пор точно не знаем. Самое первое имя этой сущности до нас не дошло, затерялось где-то в пракрите или санскрите, и нам досталось последнее название, вроде клички – «медведь», то есть ведающий мёд. Не едящий, а именно ведающий. Даже сейчас и охотники, и мы сами, простые жители, чаще называем медведя другими именами. Даём новые клички типа – Топтыгин, Потапыч, Косолапый, Мишка и проч. Словно до сих пор висит табу на его подлинное название, словно до сих пор не дано нам назвать эту сущность своим реальным именем и потому кликаем по кличкам. А любая кличка, присвоенная людьми, отражает только одно, какое-то яркое качество. Так в школе мы давали погоняла, типа, — «мелкий», «лысый» и так далее.

  Мишка – хозяин, а когда идёшь к хозяину, его по имени не кличешь. Тайга – закон, а прокурор – медведь.

  Промежуточное имя, между первым, утерянным и последним, присвоенным, к счастью сохранилось. Имя это – «бер», или «бир», отсюда, кстати и Берлин и берлога. Да и английское «bear» тоже отсюда. А вот здесь уже стоит покопаться.

  Известно, что древние викинги, собираясь в дальний поход, обязательно брали с собой хоть одного «Бирсека», воина с уникальными способностями. Присутствие в войске хотя бы одного такого воина гарантировало успех любой экспедиции. Бирсек —  это воин-человек со способностями медведя. Какими именно способностями точно неизвестно, но это не просто физическая сила, здесь уже мистика.

    У татар такие воины назывались Богатурами, что потом перешло в современный русский язык, как Богатырь. У казаков были Чумаки. Они охраняли караваны и могли изменять пространство.

  На Руси такие мистические воины звались ещё Витязями. И один Витязь мог выйти и одолеть целое войско. Почему? Да потому, что ему было дано меняться во времени и в пространстве, или даже самому менять временное и пространственное измерение. Также Витязи могли летать, что, кстати, и отразилось в наших сказках и былинах. Ну, например, у Пушкина, хотя и в искажённом виде – «колдун несёт богатыря», никого колдун не нёс, они на равных бились в небе.

    Именно поэтому Витязь один выходил на целое войско и начинал существовать в удобной для себя временной плоскости. Для наглядности представьте, что вы, допустим, дерётесь с толпой, но эта толпа для вас движется, как будто в очень, очень замедленной съёмке. Что называется, подходи и руби кого удобно и как удобно. Именно поэтому Витязь обязательно обременён большой Совестью, в сказках и былинах Благородством. Он не мог использовать свои мистические возможности во Зло. Они просто не работали.

  И поэтому Витязя звали редко, только в случае большой нужды и только на защиту. Вспомните — Илья Муромец. Чего это он лежал на печи тридцать лет и три года? Да никто эту землю не трогал долгое время, а участвовать в разных набегах и других повседневных воинских забавах Витязю не по чину. Ну вот и лежал себе, не работал, кстати, а просто лежал. Его кормили, поили и холили, потому как знали — не зря лежит. А потом, когда действительно Нужда пришла, то прибежали к Илюше, позвали – «Вставай, родной, пора, а то нам край…», и встал Илюша, пошёл и в одиночку всех врагов истребил.

   Но иногда, в случае огромной беды и необходимости, Витязей нужно было собрать много. Например, в битве с Жёлтым Драконом для установления, а если дословно — сотворения «Вечного мира» в Звёздном храме, нужно было собрать до двухсот Витязей, чтобы окончательно Дракона победить и стеной отгородить, с бойницами на юг. Поэтому дело и затянулось. Но как только собрали, то порешали всё быстро. Самый наглядный пример работы нескольких Витязей – картина «Три богатыря».

   Бирсеки, Богатыри, Витязи, Рыцари – это всего лишь названия, имена, клички, которыми люди называли Воинов, достигших наивысшего развития, поднявшихся на высшую ступень своего искусства. И всех их объединяет одно неоспоримое и необходимое качество – Благородство. Все они от одного благого Рода. По-нашему – люди с Совестью.

  Спросите – «при чём здесь медведи», не знаю, да и никто сейчас точно не знает, но что-то есть, чем-то связаны все воины с этой сущностью. Почему говорят – «русский медведь»? Почему символ страны? Значит есть что-то, значит не зря. Потому и победить силой русских нельзя. Много раз пытались – не вышло. Теперь вот по другому взялись медведя валить, суки. Ну ничего, поживём увидим. Не думаю, что тут конец истории, хотя – чёрт его знает, может быть и обнулять всю эту братву земную придётся. Не хотелось бы, детишек жалко… Но и их растить в этом дерьме… Ладно, посмотрим… посмотрим…

  К чему я это всё – сам не знаю. И боже упаси, мой умный и дотошный читатель, искать тут между строчек нечто научное или документальное. Да, боже упаси. Живу я в маленьком домике прямо на пустом берегу моря и взгляд не упирается ни в дома, ни в людей, а только в бесконечное море и небо. Да еще пара знакомых колдунов, с которыми иной раз доводится словом перекинуться за чашкой чая и трубкой. Вот оно и вылазит иной раз наружу через буквы на мониторе. И, слава богу, что так.

   Вернёмся, однако, к нашим баранам. А бараны, как раз, только долетели до Ужово, где ужики заканчивали наряжать ёлку, Маша вышла на крыльцо и мило беседовала с Семёном и Анзором, а в домике учителя продолжались умные разговоры и участковый заново собрал и зарядил «Макарова».

  — Хорошо, Петрович, — сказал Спиридон, — а восьмизначная кружаль, это как, или мы это не осилим?

  — Да отчего же. Вася дай шахматы.

  Василий встал, достал доску и положил на стол. Лесник вытащил все фигуры, отложил в сторону и положил пустую доску на стол. 

  — Вот она – восьмизначная. Тут и цифры, и буквы, и ещё фигуры. Самый простой ход «Е»2 — «Е»4 знают все, а сколько возможно всяких других – миллионы, и разумных, и глупых. А теперь включайте воображение. Представьте — восемь досок лежащих одна на другой и ходить можно не только по горизонтали, но и по вертикали, и по диагонали, да как угодно конём в пространстве восьми досок сложенных друг на друга. Представили? Трудно? А всё же? И у вас шестнадцать групп фигур. Восемь белых и восемь чёрных. Можете представить хоть на миг такую игру? По вертикали, горизонтали и диагоналям одновременно? То-то. Как думаете почему одни из самых высокооплачиваемых спортсменов – шахматисты? Почему вообще это назвали спортом? Да чтобы вытаскивать и отслеживать на Земле людей, которые хотя бы в одной плоской восьмизначной Кружали что-то соображают. И ходы их записывают и обсуждают. И только несколько одарённых человек, каждый на счету, способны хоть как-то в одной плоской Кружали, что-то понимать и то чисто механически. И, когда они исчерпаются в одной плоскости, им подсунут вторую. Вы, кстати, заметили, что чемпионы мира становятся всё моложе и моложе? С чего бы это?

  — А с чего?

  — Сам не знаю. Даже не знаю радоваться или нет. Ну да ладно. Вася дай кубик.

   Пушкин протянул руку и положил на стол Кубик Рубика. Кубик был самый простой, три на три.

   — Вот смотрите – кружаль одной стороны – три квадратика на три. Надо собрать по цветам. Пришло это в конце прошлого века и народ потихоньку осилил. Следом появился кубик по пять клеточек, уже сложнее, но тоже посильно. И то мы собираем стороны по цветам совершенно не понимая, а как оно там движется внутри. Вася вот за сколько соберёшь кубик, на-ка…

  Вася взял кубик и управился за минуту. Собрал и положил на стол красным цветом вверх.

   — Хорошо, — сказал Иона, — а ты можешь вот его научить?

   — Вряд ли.

   — Ну а как ты собираешь — расскажи.

   — Да не знаю я. Вот беру и кручу-верчу и просто знаю, как повернуть, чтобы вот здесь скопились жёлтые, вот здесь синие, ну и остальные начинают сами выстраиваться. Хоть убей, Петрович, объяснить не смогу.

    — Правильно, Вася, всё правильно. Чтобы объяснить нужно понимать, как работают внутри и снаружи сложенные вместе три самые простые кружали.  А этого пока нам не дано.

    — А ты можешь объяснить?

    — И я не могу. Я, Вася, лесник, а не компьютер.  

    — Да ладно, Петрович, — сказал улыбаясь участковый, — ты тот ещё лесник.

    — А ты не лыбься, лейтенант, — вдруг резко, и даже грубо оборвал его Иона, — я именно ТОТ! ЕЩЁ! ЛЕСНИК!

    Что-то произошло незримое между ними в один миг и Пушкин почувствовал, вдруг, внезапно возникшее напряжение. Что-то такое знали они оба, чего не знал учитель. И это «что-то» выходило за рамки обычных дел, законов и понятий. И он давно заметил, что участковый по отношению к леснику был в каком-то необъяснимом, не то зависимом, не то подчинённом положении. И положение это сформировалось недавно, вследствие не только ежемесячных посещений участковым сторожки, но и информации, которую знали Спиридон и Иона, а Вася не знал.

  И опять он, по гуманитарной своей привычке, сгладил ситуацию.

   — Ну так что с кубиком-то, Иона Петрович? – спросил Вася, подняв кубик над столом. При этом на столе возникла ровная квадратная тень, на которую уставился Петрович.

   — Что с кубиком? — не понял лесник, как будто отсутствовал какое-то время, — а да… Ладно, вот скажи, что такое точка?

   — В смысле? – удивился Василий.

   — Ну точка. Просто точка. Это что?

   — Точка —  это точка. И всё.

   — Точка – это тень от линии. Прямоугольник – это тень от куба. Видишь? – и они все уставились на тень от кубика рубика, который Вася всё также держал над столом, — А теперь вопрос – тенью чего является куб?

   И все, оторвавшись взглядом от стола, уставились на кубик в пальцах учителя и каждый видел только свои три грани. В это время за окном мелькнула очаровательная тень женской фигуры и в дверь постучала и сразу вошла Машенька. 

                                     *       *        *         *

    Итак – Машенька. А что Машенька? Да ничего особенного. Великолепная, точёная фигурка гимнастки, очень миленькое лицо, сейчас озабоченное и большое доброе сердце. Это всё, и, надо сказать, — это очень много. 

    До того, как появился и затем приземлился на площадке перед школой губернаторский вертолёт, Анзор успел пригласить Машеньку встречать Новый год в шикарный ресторан в областном центре. На что Семён возразил, что нечего там делать и что ресторан он этот знает, готовят там мерзко, а из окон сквозит. Анзор резко принял сторону ресторана и конфликт между самцами, наконец, начал назревать, но был прерван появившимся в небе вертолётом. А как только вертолёт сел и стало понятно, кто прилетел, Маша, не прощаясь, выскочила из школы и побежала к дому Василия Филипповича, так как точно знала, что он дома и кто у него в гостях.

   Появление глупых, красивых женщин в компании умных мужчин всегда снимает напряжение и расслабляет. И тут еще сильно надо подумать, кто умнее. Собравшись до кучи суровые «умные» мужчины обязательно придумают какую-нибудь религию, философию или план «Барбаросса». И если женщины вовремя не появятся, то они эти планы воплотят, задурят всем головы и угробят кучу народа. При появлении же красивых, «глупых» женщин, они эти планы, как минимум, отложат, начнут ухаживать, говорить красивые, глупые слова и думать о продолжении рода — именно о том, для чего нас всех и создал бог. Так что тут сильно надо подумать насчёт умных и глупых.

   Я вот тоже сижу тут, умничаю, пишу, а в сторону спальни поглядываю и не знаю, где что правильней… Ну да ладно. Попишу еще… Успеется… Хотя…

     *       *      *      *     *      *            

            В глуши, во мраке заточенья

            Тянулись тихо дни мои

            Без божества, без вдохновенья,

            Без слёз, без жизни, без любви

   Это, конечно, Вася Пушкин рванулся к открытой Машенькой двери и сразу, не дав ей опомниться, принялся её раздевать.

             Душе настало пробужденье:

             И вот опять явилась ты

     Вася нежно разматывал шарф, а Машенька в такт крутила головой.

              Как мимолётное виденье,

              Как гений чистой красоты

     Машенька уже протягивала руки, а Вася снимал шубку и пел не останавливаясь:

             И сердце бьётся в упоенье,

              И для него воскресли вновь

              И божество, и вдохновенье,

              И жизнь, и слёзы, и любовь.

     И в Васиных руках лебёдушкой проплыла учительница физкультуры к столу, была усажена во главе и быстро обслужена. Участковый поставил ей лафитничек, лесник подвинул тарелку и приборы, а Вася положил немудрёную холостяцкую закуску и, не спрашивая, налил в рюмку водки.

     Она уже бывала в доме Василия, но всегда с кем-то ещё, либо с ужиками, либо с кем-то из учителей. Впервые она пришла сама, но теперь Вася был не один и она ждала пока уляжется внезапный Васин порыв, хотя он, чего скрывать, и был ей приятен.

    — Я предлагаю тост, — начал было учитель, но Машенька прервала его:

    — У меня новость, срочная.

    — Никаких новостей, сначала тост, — продолжил вдохновенный Василий, — итак, господа, случилось чудо. Это чудо зовут Марией Михайловной, и за это чудо предлагаю выпить.

     — Ой, это что – водка? – спросила Маша.      

     — Конечно, водка, королева, спирта нет, — тут же ответил влюблённый Вася и хотел было продолжить, но Машенька всё же перебила:

     — Вы извините, но это важно. Там вертолёт прилетел с губернатором и всяким начальством. Вам, наверное, идти надо, мало ли что, — она посмотрела на Иону Петровича и участкового.

      Мужчины глянули друг на друга и, с плохо скрываемым раздражением, поняли – придётся идти.

      — Принесла нелёгкая, — Спиридон Иванович засунул «Макарова» в кобуру и пошёл к двери.

      — Ничего, как принесла, так и унесёт, — двинулся вслед за участковым Иона Петрович. У двери они остановились, попрощались и вышли. Уже на улице Спиридон сказал:

      — Так красиво нас ещё не выставляли, да Петрович?

      — Молодец, девка, всё правильно, сами бы ещё час маялись. Пошли, лейтенант, служить будем. Опять по Мишкину душу, сволочи. Я же его предупреждал. Ладно, посмотрим.

       — Петрович, я тебя прошу… — участковый не договорил.

       — О чём просишь?

       — Ты знаешь.

       — Нет, не знаю. Говори.

       — Не надо бы, чтоб чего случилось.

       — Вот ты, вроде, ушами слушаешь и головой киваешь, а слова в голове не держатся. То, что должно случиться – обязательно случится, и ни ты, ни я этого отменить не можем.

        — Ты можешь, — сильно, как бы с нажимом сказал участковый, — и я прошу – не надо.

       — Слушай, начальник, то, что там в деле про меня написано – половина вранья, вторая половина бездоказательная мистика, а в целом полный бред.

        — Хорошо, пусть бред, но я знаю — тебе людей не жалко. Совсем не жалко.

        — Ты прав, не жалко. Мне ужиков жаль. Всё, — лесник сказал, как отрезал и ушёл вперёд.

         Спиридон догнал его, взял за руку и спросил, заглядывая в глаза:

         — Скажи, Петрович, тенью чего является человек?

         — Тенью Совести.

   И больше они уже не говорили, потому как подошли к вертолёту, где живописной группой расположились охотники и собаки. Собаки гавкали, охотники смеялись и смотрели на битву, которая разгоралась на школьном дворе. Как только Машенька упорхнула в сторону Пушкинского дома Анзор и Семён почти сразу начали поединок.

   Самцы всегда дрались, дерутся и ещё долго, дай бог, будут драться из-за самок. И какими бы образованиями, литературами и музыками нас не облагораживали, эту вековечную битву никто не отменит. Олени трубят, львы рычат, человеки матерятся перед началом, а потом только сопят и увлечённо бьют и кусают друг друга. Самка должна видеть и знать, как крепок телом и духом её самец. И это её право – она выбирает отца ребёнку.

   Дрались ребята поначалу честно, на кулаках, а из школы со страхом и восторгом сражение наблюдали ужики, прилипнув к замороженным окнам. Бой шёл на равных. Резкий и подвижный Анзор наскакивал на большого Семёна, отлетал и снова наскакивал. Их свиты стояли рядом и, не вмешиваясь, наблюдали. Наблюдала бой и группа у вертолёта, до тех пор пока к ним не подошли лесник и участковый.

   Тут надо бы посмотреть на всё происходящее сверху, мой наблюдательный читатель. А сверху мы увидим три ярких, светящихся точки – школа, с ёлкой, дракой во дворе и ужиками прильнувшими к окнам, дом Пушкина, где слились в медленном танце Машенька и Вася, и Вася, глупея от щекотавших губы Машенькиных волос, вдыхал ей в ушко поэзию любви, и группа у вертолёта, где губернатор быстро и чётко отдавал распоряжения, кому что делать. Так приблизительно выглядят и семья, и государство.

   После отданных губернатором распоряжений участковый пошёл к школе, оставшаяся группа вместе с лесником поднялась в вертолёт, который тут же завёлся и улетел, а Вася, наконец, поймал губами Машино ушко и Маша часто задышала.

   Из всех трёх групп мне лично интересней было бы понаблюдать, что происходит в доме учителя словесности, после слияния Васиных губ с Машиным ушком, либо увидеть лесника в компании с губернаторской командой, но мы, мой терпеливый читатель, последуем за участковым, и поспешим, покуда наши самцы не поубивали друг друга на глазах у застывших ужиков.

  А дело принимало серьёзный оборот. В ход пошли ножи с острыми клинками и ложбинками вдоль лезвия. В народе их называют «финками», видимо по национальной принадлежности производителя. После того, как Семён, в очередной раз, отбросил Анзора и тот, поскользнувшись, упал под одобрительный гул Семёновских фанатов, драка вышла за правила приличия и в руках появились финки. Сначала нож выхватил разгневанный неудачей Анзор, а через секунду такой же клинок появился в руке у Семёна. И они стали ходить кругами, как танцоры, приседая и перекидывая ножи из одной руки в другую, как бы примеряясь с какой стороны поразить противника, иногда делая резкие выпады. Зрители застыли и перестали комментировать бой и давать советы. Ужики вообще онемели от страха и восторга. Все понимали, что близится финал и кровушка уже полилась. В одном дерзком выпаде Анзор пробил ухо Семёну, но и сам сильно поранил левую руку, отводя удар Семёна в живот. Снежок окропили. И теперь они кружили и словно топтали клюкву рассыпанную на белом, и смотрели прямо в глаза друг другу и видели только зрачки и ножи. И каждый знал – следующий рывок будет последним для одного из них. В этот момент, как обухом по голове, прогремел выстрел.

  Спиридон Иванович разбежался шагов за двадцать от побоища, растолкал зрителей, выстрелил в небо, и, очутившись между бойцами, с размаху рукояткой «Макарова» ударил по голове Анзора. Тот упал и финку выронил. Участковый нож тут же поднял одной рукой, а второй навёл пистолет в лицо Семёну и спокойно сказал:

   — В воздух я пальнул, Сёма. Следующий твой. Брось нож, не доводи до греха.

   И как только Семён бросил нож, участковый перекинул пистолет в левую руку, подошёл к Семёну и сильно ударил кулаком в солнечное сплетение. А кода Сёма согнулся пополам он скрестил руки на рукоятке и, с размаху, обрушил их на рёбра бойца там, где лёгкие. Теперь оба ухажёра лежали рядышком и трудно дышали, а участковый повернулся к зрителям, опять навёл пистолет и приказал:

    — Все на десять шагов назад. И стул мне принесите, — потом посмотрел на ёлку в школе и добавил, — и две гирлянды.

    Ослушаться не посмели. Власть вошла в ситуацию, так правильно и резко, что распоряжение было выполнено безоговорочно. Принесли и стул, и две гирлянды.

    Спиридон скрутил гирляндами руки пацанов, а сам сел на стул, достал сигарету и, с облегчением, закурил. Вертолёт губернатора уже пропал из виду и только мигали маячки удаляясь в сторону лесничества. Участковый докурил, затоптал окурок, потом подошёл к Анзору и, повозившись, вынул из кармана ключи от его джипа. Осмотревшись, он увидел одного из Анзоровской банды и кивком подозвал к себе.

   — Машину подгони сюда, — он кинул парню ключ и отвернулся, зная, что тот всё сделает правильно.

   Большой четырёхдверный джип Анзора с кузовом сзади появился через пять минут. Пацаны послушно усадили главарей в кузов и встали рядом в ожидании.

   Спиридон забрал ключи от машины и встал ровно перед братвой.

   — Значит так, граждане бандиты, сейчас вы вежливо прощаетесь и тихо расползаетесь по норам. И если, не дай бог, что… я этих упакую по полной. Залётных я здесь через минуту в упор не вижу, местные тоже по домам и чтоб ни звука. И смотрите — от вашей взаимной вежливости вся их будущая жизнь зависит. С ними разберусь по закону, но без фанатизма. А если от вас хоть вздох неровный услышу оба пойдут по тяжкой. Вопросы есть? Правильно – вопросов нет. Геть по хатам, лишенцы.

   Участковый сел за руль и укатил с подпрыгивавшими и постанывающими в кузове бойцами к себе в участок. И здесь конец эпизода, но не сцены.

   А мы с тобой, любопытный мой читатель, всё-таки рванём к дому учителя и подсмотрим в окошко сквозь кружеву изморози. Я первый, ты за мной, и если там какое неприличие, то я гляну, а тебе не дам. Мне можно – я пишу, и если что — то скрашу или приукрашу, а твой девственный взгляд поберегу. Скабрезности не мой стиль.

   Никакого явного неприличия с первого беглого взгляда в окошко я не увидел, хотя судя по Василию он был бы не против. Скорее всего и Маша была бы не против, но не так быстро, не так быстро.

   Слов через окошко слышно не было, да они и не нужны. Зачем? В комнате полумрак, на столе свечи, мягко мигают гирлянды на прялке и оживляют лицо Спасителя. Звучит негромкая музыка, кажется рояль и скрипка. Что-то говорит Пушкин, зачем-то молчит Маша. Вот он подходит, берёт руку и целует в щёку, с прицелом в губы. Машенька возражает, но не сильно, не так, что — вообще не подходи. Нет. Только красивые, «глупые» женщины так умеют. В их отказе звучит – «Не спеши, не сейчас» и еще – «милый». Вот что она говорит одним «нет». Как это славно. Как я сам любил это слышать…

                                                 *    *    *    *    *    *

    Мы их оставим и поспешим в лесничество. Хотя нет. Я всё-таки должен объяснится с тобой, мой любимый читатель. Кто ты для меня? Кто я для тебя? Кто мы вместе? «Читатель» — от слова «Чит», а что такое это «Чит»?  Это можно сказать – святая индийская троица – «Чит», «Сат», «Ананда».

   «Чит» – это значит учение, познание. «Сат» — осознание, отсюда «Сатья», «Санкт», «Сан», «Сэнсэй» и многое другое, практически – осознанный, святой и просветлённый – это всё тоже от «Сат». Даже названия городов в честь святых – Сан-Франциско, Санкт-Петербург и так далее, люди связывали с этим «Сат». Не всегда верно, но всё-таки.

   И, наконец, «Ананда» — блаженство, нирвана, а на самом деле – благость. Тут надо понимать, что семантика слова «блаженство» поменялась и теперь, зачастую, понятие «блаженство» означает, грубо говоря – «кайф», если совсем уж грубо. Если не грубо, то – наслаждение, а это никакого отношения к первичному значению не имеет. Так «Ананду» понимали хиппи в 60х – 70х годах прошлого века. И что? Чего они достигли? Наркоман, принимая дозу, тоже получают иллюзию наслаждения и потому жестоко наказан. На самом деле «Ананда» — это Благость, уровень бога, не меньше. Когда Христа назвали Благим, он возразил, — «благ только отец мой». Так что для нас с тобой «Ананда» — это Благость. Еще раз – это уровень Бога.

   И ты, родной мой читатель, и я – мы оба всё ещё познающие и нет особой разницы в том, что я пишу, а ты читаешь. Мы «чит»аем, мы вместе познаём с единственной целью достичь осознания. И цель достойная, друг мой. Более чем. 

   Познание – первый шаг к умению, потому, что знать – это не всегда уметь, равно, как и уметь, не всегда значит – знать. Бывает, что человек знает, но не умеет, таких называют – «бессильный йог». А бывает, что умеет, но не знает, таких называют – «глупый святой». На Руси – «блаженный», заметь не «благостный» — «блаженный». Здесь разница.

    В самом центре России, стоит храм «Василия Блаженного», — ну это прямо про нас. Все умеем, но не всё знаем. Прекрасный памятник. Есть много мифов о его создании. Кстати о мифах еще поговорим, коли сложится в рамках этого рассказа, а коли нет, то в другом доберусь.

                             *       *       *       *       *

     Ну а теперь можно и в лесничество. Вертолёт приземлился на полянке у сторожки Петровича, в опасной близости от огромного, за полсотню метров, кедра. Кедр был старым, из звенящих. Место для посадки указал лесник. Он же и подсказал, как правильно зайти на полянку, чтоб не задеть кедр.

    Губернатор оставил компанию разбирать снаряжение, а сам уединился с Петровичем в сторожке. Зайдя в домик он снял шапку, осмотрелся и перекрестился на образ Спасителя в красном углу. Потом по хозяйски сел за стол и сказал:

 — Ты изменился, Иона.

    — А ты нет.

    — Тридцать лет прошло.

    — Тридцать два.

    — Ну да… ну да…

   Пока Петрович растапливал печь, губернатор осматривал нехитрое жилище лесника. Центральной фигурой в избе была печь, белая с синими и красными узорами на углах. На узорах угадывались снежинки, ёлки и свастика. На стене висели рядом ружьё и гитара, стволом и грифом вверх. Между окнами книжный шкаф набитый до отказа. Над шкафом портрет седого, смуглого человека с красной точкой в середине лба. В углу мойка, там же выше, полки с вымытой посудой. В доме было чисто, как будто только что вымыли пол, стены и даже потолок. А когда затрещала сухими дровами печь и по дому начало разливаться тепло живого огня, стало вдруг совсем уютно, так что никуда не хотелось уходить. 

   — Ты же понимаешь, Иона, я тогда никак помочь не мог.

   —  Да ты и сейчас не можешь, Серёжа, сейчас даже более, чем тогда. Ты уже в обойме и ты не стреляешь, стреляют тобой. Ты не майся, я обиды не держу, да и никогда держал, я всё понимаю. 

   — Но ты же против, чтобы я медведя убил. Я знаю.

   — Да, против. Но ты не медведя, ты страх свой убиваешь. Пытаешься убить.

   — Ты думаешь я до сих пор боюсь?

   — Боишься, и чем дальше, тем больше. И я не хочу, чтоб ты этого медведя убил. Я за тебя боюсь. Это третий, двух ты до меня пристрелил. Меня тогда здесь не было. А сейчас я здесь, и я тебя прошу – не надо этого делать. И я тебя предупреждаю – этот последний в твоей жизни. Оставь его жить и сам останешься.

    — Ты никак грозишь?

    — О господи, ты ещё дело на меня заведи, за угрозу жизни. Я тебя предупреждаю – не надо этого делать.

     — А то что?

     — Я, Серёжа, не ясновидящий, я просто знаком с некоторыми принципами по которым растут деревья и дети. И эти Принципы Творца нарушать долго нельзя – наказание следует в любом случае, а какое именно – я не знаю. Но я давно знаю тебя, считай с детства, и я вижу, чем ты стал, и сколько на тебе висит. Я вижу край. Не надо этого делать. Не ходи туда.

      — Да, ты меня знаешь, и ты знаешь, что я пойду, хотя бы для того чтобы узнать, что будет. И даже если там край… то всё равно. Ты меня не удержишь.

      — Не буду даже пробовать. Тут мало, что от меня зависит. Если решение принято и действие произошло, то уже ничего не поможет. Всё решается само, без нас, как бы мы ни были против. Я могу только в третий раз тебя попросить – не делай этого.

      Сергей встал, одел шапку и пошёл к выходу. У выхода остановился и посмотрел на ружьё и гитару, висящие рядом на стене.

   — Ты как – стреляешь или играешь?              

    — Ни то, ни другое. Слушаю.

      Губернатор открыл дверь и, повернувшись последний раз, сказал:

        — Прощай, Иона.

        — Прощай, Серёжа, — ответил лесник.      

    Дверь за ним закрылась, запустив облачко пара с мороза. С улицы раздались крики, хохот, команды и лай. Потом всё стало затихать, охотники шли к берлоге.

 *    *    *    *    *

     А пока собаки ведут охотников к берлоге, мы легко сможем вернуться в деревню и поучаствовать в следственных мероприятиях, если это можно так назвать. Моя писательская власть и воображение это позволяют, и даже приветствуют.

     Участком, как это правильно называли раньше, а теперь называют отделение милиции/полиции, была такая же деревянная изба, как и все остальные избы в Ужово. И там тоже была печь в зале и две комнаты с решётками для «посетителей». В зале главной мебелью был стол буквой «Т», за который Спиридон и усадил присмиревших врагов, снял гирлянды, и дал им аптечку со всем необходимым, чтобы обработать и забинтовать раны. И, пока они занимались самолечением, он подбросил дров в печь, приоткрыл задвижку и печь довольно загудела трубой.

      Потом он подошёл к столу, взял два чистых листа, две ручки и положил их перед пацанами.

      — Пишите, — сказал участковый.

     — Чего писать? – спросил Анзор.

     — Оды, — с нажимом произнес Спиридон, и неожиданно для себя срифмовал, — оды, пишите, уроды! Тьфу, ты господи, нахватался. Оно что заразное, что ли?

     — Не понял, — опять среагировал, более шустрый Анзор. Семён молчал.

     — Объяснительные пишем, — что, где, когда, понятно?

     — Я не понял, вообще, чего писать-то? – спросил уже Семён.

     — Хорошо, слушайте продиктую, — участковый отошёл к печи, прислонился к ней, вытянул в сторону ребят руку и, вдруг, продекламировал с выражением:

      — Не ветер бушует над бором,

         Не с гор побежали ручьи,

         Семён повстречался с Анзором… — здесь он замялся, подумал и продолжил, —

         Семён повстречался с Анзором,

         А дальше про финки свои…

    Спиридон закончил с поэтической частью и перешёл на прозу:

     — Вы что – дебилы? Вашу поножовщину пол деревни видело, да это бы ладно. Вас видел губернатор и начальник полиции области. Мне что – по тихому спустить? Да меня после этого даже сержантом в ППС не возьмут. Чего вы сцепились, кобели? Из-за Машки? Машка замуж выходит, и вы оба ей на хрен не нужны. Понятно?

     — За кого? – спросил Анзор.

     — Когда? – спросил Семён.

   Участковый посмотрел на часы и ответил Семёну:

      — Да вот прямо сейчас и выходит. И правильно делает. А за кого – сами узнаете, потом. Хотя, наверное, догадываетесь. И не дай вам бог, какую пакость сотворить, Отелы. Я вас тогда укатаю по самой тяжкой. Так что — пишите, оды, господа, пишите оды. И чем больше один на другого на напишет, тем легче соскочит. А ну-ка, встать, оба! – вдруг крикнул он.

   Когда ребята встали, он их развёл по комнатам с решётками, оставил им ручки и листы на подоконниках, сказал, что времени у них до утра, и двери запер. Потом он взял гирлянды, украсил ими печь, зажёг и сел рядом с топкой смотреть на огонь. Точно также рядом с печью сидел в это время лесник и тоже, не отрываясь, смотрел на огонь. А Вася с Машей на огонь уже не смотрели. Маша, наконец, перестала даже говорить – «нет» и слышно было только их дыхание, и на стене, над кроватью, причудливо сплетались их тени, и двигались в мерцании огоньков на прялке. Уютно спали под своими одеялками ужики. Над лесом и людьми повисла ночь, высыпав гирлянды звёзд по чёрной вселенной. Немного жутко, но как хорошо…

                             *    *    *    *    *

       Благодаря собакам и главному лесничему области, берлогу нашли быстро и обложили по всем правилам. В берлоге спала Акулина – медведица с двумя медвежатами. Она дышала раз в четыре минуты, при пульсе в десять ударов и сохраняла температуру тела чуть меньше летней. Тут надо заметить, что зимний сон медведей – действительно сон, а не анабиоз. И в случае опасности организм мобилизуется мгновенно, без раскачки. И даже без внешних факторов медведица периодически просыпается и вылизывает детёнышей. А потом спокойно засыпает. В этот раз ей заснуть не удалось. Едва она облизала второго медвежонка, как вокруг берлоги залаяли псы и заговорили люди.

     Акулина застыла и не двигалась, всё ещё надеясь, что обманулась и угроза пройдёт мимо и все останутся живы. Не прошла. Она слышала сквозь лай собак, как говорили люди. Губернатор расставлял опричников по зонам стрельбы и сам, один, занял место наиболее вероятного выхода медведицы из берлоги. Он скинул дублёнку и остался в свитере, шапке и с ружьём нацеленном на берлогу. На эту охоту он взял двуствольную «Беретту 486 Паралелло», лучшее своё оружие, которое никогда не даёт осечек. Так было написано в инструкции по применению. Инструкции пишут люди, очень в себе уверенные. А итальянцы вообще любят похвастать.

     Собаки нашли вход по запаху. Оттуда пахло теплом, шерстью и детёнышами. Запах невыносимый для охотничьей собаки. Они рыли лапами, хрипели и пускали слюну. Люди стояли вокруг, направив чёрные стволы на снежный холм, и предвкушая убийство. Начинало светать. Лай уже сводил медведицу с ума. Над берлогой повисло предчувствие смерти. «Они не уйдут» — поняла Акулина и пошла на рывок.

    Она раскидала собак и поднялась на задние лапы. Со всех сторон загремели выстрелы и пули жалили её тело, но не валили. Главный выстрел в лоб она не получила. Беретта дала осечку. Она шла на Серёжу. Пули впивались ей в спину одна за другой, как будто по ней стреляли из пулемёта. А Сергей даже не успел перезарядить. То ли не успел, то ли всё уже понял. В последнем рывке Акулина правой лапой распорола губернатору живот, разрезала мочевой пузырь и раздробила лонную кость, смешав ниже живота мясо, кости и кожу.

    Медведицу добивали всей бандой. Она уже давно была мертва, а озверелые люди всё стреляли и стреляли ей в тело. И даже били ногами и тыкали ножами.

    Министр здравоохранения, в прошлой жизни стоматолог, сделал сильный обезболивающий укол, кое как перевязал раны и сказал, что нужно срочно в больницу, и тогда, мол, есть шанс. А про себя подумал, что при такой ране выживать особого смысла и нет.  Быстро соорудили носилки и, взявшись вчетвером, побежали к вертолёту. По рации скомандовали экипажу запустить двигатели и быть готовыми к взлёту.

     Когда все ушли, на месте трагедии остались только два спящих медвежонка. Хотя, по правилам охоты, стрелки должны были добить всех оставшихся в берлоге, а потом оформить актом, как вынужденные жертвы, и посмертно получить в лесничестве лицензии на их отстрел. Порвав губернатора, Акулина спасла детёнышей, даже не зная об этом.

 *    *    *    *    *

    В момент трагической гибели Акулины в печи лесника стали необычно ярко вспыхивать берёзовые дрова и трещать, как выстрелы из многих ружей. Иона Петрович сидел на табуретке у печи и, не отрываясь, смотрел на огонь, а огонь, не отрываясь, смотрел на Петровича.

  Лесник встал и подкинул в печь ещё целую охапку сухих дров. Потом снял со стены гитару, сел опять перед печью и стал наигрывать странную мелодию. Даже не одну внятную мелодию, а как бы набор мелодий, причём разных темпов, почти какофонию. Порой он просто бил по струнам на одном-двух аккордах и даже стучал по деке, какой-то сумасшедший ритм. И чем сильнее разгоралась новая охапка сухих берёзовых дров, тем сильнее увеличивался темп его игры и, странным образом, треск горящих поленьев попадал в размер его боя, и создавалось ощущение бешеного ритма двух шаманских бубнов – внутри и снаружи печи. И, когда совпадали ноты струн и поленьев, печь вступала в унисон с гитарой и начинала подрагивать. А волосы на руках Петровича поднялись и превратились в маленькие антенки, и сам Иона стал как будто бы одной большой антенной, принимающей очень далёкий, и очень мощный сигнал. Глаза его затянулись плёнкой и скрыли синеву, а тело начало вибрировать изнутри на одной волне с гитарой и печью. С ним опять случилось то абсолютное наполнение неведомым светом и энергией, при котором он считал, что надо бы умереть. Но он не умирал, а как бы исчезал из одного измерения и начинал существовать в нескольких, и это был уже точно не он, а то непроявленное, о котором он знал, говорил и даже бывал в нём, но потом не мог ни вспомнить, ни передать, ни тем более испытать заново, когда возвращался.

      И чем ближе к вертолёту перемещались носилки с губернатором, тем чаще попадали в унисон гитара, печь и сам Петрович, и тем ярче разгорались поленья. А лесник, наконец, уловив совпадения всех инструментов, принялся мычать непонятный мотив. И в этом мотиве не было слов, там были просто носовые и горловые звуки, которые казалось шли не изо рта лесника, а прямо от земли под избой, где был залит фундамент печи и вкопаны сваи по углам сруба. И, казалось, весь периметр, на котором стояла изба, начинал дрожать в унисон с печью, гитарой и телом поющего Ионы. И дрожь земли передалась кедру на поляне и тот начал покачиваться и звенеть, тоже сначала тихо, как бы изнутри.

     В это время челядь с носилками добралась до вертолёта, над которым уже вращались лопасти и заглушали звон кедра. Кедр уже стонал и звенел, пока грузили полуживого губернатора.

    И когда вертолёт начал подниматься над землёй, последний громкий аккорд и рык лесника полностью совпали с гудением и треском печи. Печь вздрогнула, резко дёрнулась влево, в сторону поляны и сместилась вместе с фундаментом на один сантиметр. Этого сантиметра оказалось достаточно, чтобы создать подземную волну, сорвать кедр с корней и обрушить дерево на едва приподнявшийся от земли вертолёт. Погнутые винты стали рвать обшивку, добрались до почти полных баков и высекли искру. На высоте тридцати метров вертолёт взорвался и моментально выгорел внутри. А потом медленно, как шаровая молния, упал в снег и зашипел.

   Пока догорал вертолёт, взошло солнце. Лесник поднялся от печи, посмотрел на горящие обломки вертолёта, потом повесил гитару обратно на стену, в пару к ружью и вызвал по рации спасателей. Всё это он проделывал спокойно, без суеты, словно ничего и не случилось, но глаза его были как будто ещё не здесь. И если бы можно было сейчас заглянуть в них, глубоко-глубоко, то там была бы холодная, страшная пустота, и в этой страшной, огромной пустоте метался, не находя границ, маленький мальчик-старичок, лесничок-боровичок.

    Иона Петрович опять вернулся к печи, сел напротив огня и протянул к огню руки, словно долго катал снежную бабу голыми руками и сильно их заморозил. Так он просидел довольно долго. Руки потихоньку отошли и в глаза вернулся синий цвет. Он взял топор и пошёл строить вольер для Акулининых медвежат.

    Когда прибывшие спасатели разбирали пожарище и собирали останки, выяснилось, что внутри сгорело дотла абсолютно всё – тела, оружие, снаряжение и, странным образом, уцелел только аккордеон в футляре, кем-то прихваченный на охоту, для пущего веселья.  

 *    *    *    *    *    *    *

    Приблизительно в то же время на печи у Спиридона перегорели обе гирлянды. Как только начало светать участковый поднялся из-за стола и открыл двери к арестантам. И Семён, и Анзор безмятежно спали на лавках. На подоконниках лежали пустые листы бумаги. Ни один из них не написал ни строчки.

     Спиридон забрал чистые листы и вернулся за свой стол. Он взял ручку и принялся обдумывать докладную записку в областное ГУВД на предмет возбуждения уголовного дела. И пока он размышлял какую статью нарисовать спящим бандитам, где-то вдалеке, за окном, послышался громкий хлопок. Участковый встал, подошёл к окну и увидел столб дыма над лесом со стороны Иониной сторожки. Он схватил шинель, одел шапку и уже рванул было к двери, и даже открыл её, но потом, вдруг, остановился, вернулся к окну, сел на стул и стал просто смотреть на дым, начиная догадываться, что там произошло, а также понимать, что делать ему там сейчас нечего и бежать уже никуда не надо. Всё что должно было произойти уже произошло, а виновных пусть придумывают и находят другие. Сам он понимал, что виновных уже нет. И судить их будут не здесь.

      Он разделся, вернулся за стол и посмотрел ещё раз на оба пустых листа. «Да, наверное, так правильно, так по кону» — подумал Спиридон Иванович. Он взял ручку, ещё подумал немного и легко составил объяснительную записку на имя уже покойного начальника полиции области. В ней участковый довольно толково расписал, что за драку перед школой ошибочно приняли репетицию к новогодней постановке. Постановку готовила учительница физкультуры Мария Михайловна и привлекла к представлению местную сознательную общественность. В тот вечер репетировали сцену драки с пиратами, по книге Рафаэля Сабатини «Одиссея капитана Блада». Ниже он оставил место для подписей свидетелей. Когда ребята проснутся он их отправит эти подписи собирать. Обоих, вместе, без машины. Пусть походят по воздуху женихи, помирятся и успокоятся.

     С первыми лучами солнца проснулась и Машенька, и тоже услышала холопок вдалеке, за окном, но не обратила на него внимания. Никакие хлопки в воздухе не могли уже отвлечь и помешать новому течению её жизни. Она облокотилась о подушку, лицо положила в ладошку и теперь внимательно, по-новому, рассматривала спящего Василия Филипповича, понимая, что перед ней лежит отец её будущих детей. Она одновременно и любовалась его профилем и думала, как бы сделать так, чтобы её Вася стал директором школы, когда Лидия Сергеевна уйдёт на пенсию. И пока наш Пушкин спал, Машенька принялась хлопотать по дому. Она убрала со стола, вымыла посуду и полы во всём доме, и протёрла пыль везде где нашла. Задержавшись у портрета Суворова, она перечитала цитату, и, особо не вникая в смысл написанного, просто развеселилась и приготовила очень вкусный завтрак на двоих. Когда Василий Филиппович проснулся и увидел чистый дом, завтрак на столе и счастливую Марию Михайловну, он всё понял, и, хотя, ему, ужас как, хотелось похмелиться, он улыбнулся и приготовился жить счастливо.

    А по деревне потянулись и уютно запахли на морозе дымки. Ужики кутались в одеялки, пытаясь оттянуть момент, когда уже надо будет окончательно проснуться, идти умываться холодной водой, есть кашу и собираться в школу – учиться, учиться и ещё раз учиться.

                                       *    *    *    *    *    * 

                             Послесловие

        Ода – это высокий слог! Это прекрасные, громкие слова! Почему мы должны стесняться их? Я русский! Я живу в России! Я люблю Россию! Я люблю Русский Мир! Что в этом зазорного? Зачем прятаться от очевидного?

       Единственная национальность в русском языке, которая является именем прилагательным – это русские. «Ты какой?» — русский. Остальные национальности отвечают на вопрос «Ты кто?» и являются именем существительным. Ты кто? – Я немец. А какой ты немец? Русский немец, и т.д.

      Все национальности, которые живут в Русском Мире – это русские. Это русские евреи, русские чеченцы, русские татары, русские армяне, это более ста народностей Русского мира! Сергей Юрский, царствие небесное, совершенно правильно был назван великим Русским актёром. Пушкин, в котором текла и африканская кровь, — вообще «наше всё». Валерий Харламов, наполовину испанец, – великий Русский хоккеист. Украинец Гоголь – великий Русский писатель. Владимир Высоцкий – великий Русский певец. Юрий Гагарин – великий Русский пилот. Это всё один ряд Русского мира. Я могу перечислять до бесконечности. «Мы – русские, какой восторг!» — кричал Суворов и за ним шла армия солдат всех национальностей Российской империи. Русские – это уже давно не нация и не народ. Это – идея, это – образ мышления, это определение себя на Земле. Я знаю множество людей, рождённых русскими, но они не Русские. Я знаю множество иностранцев, и они – Русские. И слава богу, что в России Русских всё же много. Большинство. И если бы я в это не верил, я бы здесь не жил. Я лучше бы вообще не жил.

   А что нас всех делает Русскими? Русский язык! Великий, прекрасный язык, в котором слово «Совесть» обозначает – «совместное ведание бытия». Нет такого значения ни в каком другом языке. Нету напрочь и не ищите. А «совместное ведание бытия» — это жизнь миллионов людей в гармонии, в согласии и любви. Это и есть Великая идея Русского мира! Жить в традициях наших предков! Поклоняться своим предкам! И карать за предательство предков! Это тоже традиция.

   А если есть название, «слово», значит есть и явление. Вспомните – «сначала было слово». Животные и растения, которые не получили названия, исчезли. И если у нас есть слово «Совесть», то значит есть и само существование этого значения. И жить по Совести – это наш смысл, наша идея. И она не может быть узкой, ограниченной территорией, границей. Я в это верю, и этого для меня достаточно. Это моя Вера!

   Империя, Союз, Федерация – это всего лишь названия верхушки айсберга. А внизу – Держава! Она всё это держит. Какие бы правители не скакали по этой верхушке, как бы не называлась эта верхушка и как бы мы к ней не относились – это всего лишь снег, который растает или будет занесён другим снегом. Смотрите глубже. Нам почти восемь тысяч лет. Ни одна из современных цивилизаций столько не прожила. Наши корни глубоки. Там, в этих корнях сила, мощь и дух наш. Мы все, говорящие и пишущие на Русском языке, – братья и сестры!

   Я люблю своих братьев и сестёр, и если надо будет – отдам за них жизнь. Так всё просто!

                              Пишите оды, господа! Пишите оды!

Кредит Сбербанка

    Боже, как хорошо, когда ничего не надо придумывать. Да вот, недавно совсем, поведал мне мой вечный спутник и друг Василий Филиппович, как он ходил в Сбербанк за кредитом. Не то, чтобы сам пошёл выпрашивать, нет. Ему сначала сообщение прислали о том, что он такой надёжный и любимый этим банком клиент, и они ему уже всё одобрили под самый невозможно низкий процент. И ему, сердешному, нужно только взять паспорт и пройтись до ближайшей конторы упомянутого к ночи банка.

   Как и любой нормальный человек, Вася не любил ни банки, ни кредиты и сообщение проигнорировал. Но через день ему позвонил тот же банк и сладким женским голосом подтвердил всё обещанное в сообщении. Более того, этот сладкий голос ему поведал, что он настолько дорог банку, что никаких более документов и доказательств его солидности уже не нужно, всё уже дескать просмотрено и проверено, и если он возьмёт на себя труд всего лишь дойти, или доехать, или даже доползти до любого отделения, его там, как родного, встретят и денег дадут столько сколько нужно на любую его прихоть. Словом, складывалось впечатление, что если Вася в банк не пойдёт, то они сами ночью прокрадутся в дом и тихо подкинут чемоданчик с деньгами, чтобы не тревожить любимого клиента.

   Тут надо заметить, что Вася был натурой мечтательной и строил в это время дом, не так, чтоб уж большой домище, но всё же домик с крышей. Дело, как раз к этой самой крыше подошло, и Вася мечтал о черепице. Настоящей, керамической, двух оттенков, коричневого и светло-желтого. А стоила эта черепица денег для Васи недоступных. Можно было, конечно, плюнуть и, как все соседи, накрыть дом металлопрофилем, но точно знал Вася, что всякий раз, когда дождь начнёт барабанить по крыше морзянку, будет он ворочаться и мучить себя за неспособность довести очередную мечту до конца. И стыдно ему будет и мерзко, и жалко самого себя и жизнь свою пропащую. Да, Василий себя знал, как родного и, во избежание грядущих мук, пошёл в банк сдаваться.

   На входе в офис девица, снизу чёрная, сверху белая, узнав, что он за кредитом, сразу, без талончика провела его к другой черно-белой девице. Сочетание белого с чёрным – это нормально, это вальс жизни со смертью, но на зелёном фоне не совсем к месту. Это первое о чём Вася подумал и почему-то встревожился. Не то, чтобы сильно встревожился, но раздражился слегка – при чём тут зелень?! Ну да ладно, новая девица тоже обрадовалась Васе и попросила паспорт. Потом она попросила снять солнечные очки, сфотографировала близко его лицо и вместе с паспортом цифронула Васино фото куда-то вдаль, в интернетовские подвалы Сбербанка. Оттуда недолго думая выполз ответ – В КРЕДИТЕ ВАМ ОТКАЗАНО! И черно-белая, с глумливой улыбочкой, как бы извиняясь, его озвучила.

   Вася поначалу даже не совсем понял – как так отказано? Ведь они же сами сладкими голосами его звали, манили и обещали и он, реально, поверил. Можно сказать, доверился, отдался. И тут вдруг – бац, — ты чего припёрся, лох станичный. И Вася от неожиданности даже задал бесполезный вопрос:

     — Почему?

   Вежливая девица заученно ответила:

     — Банк не даёт объяснений отказа.

   Рухнула красно-жёлтая, черепичная крыша на его домике и, гремя саморезами, полез на стропила металл в цветах Сбербанка, черно-бело-зелёный. И сквозь этот металлический скрежет пронзила Васю мысль – ему отказали по фотографии! Ведь никаких других сведений от него не просили, и никакой другой информации, кроме той, что уже знала сбербанковская девица из телефона он не предоставлял. То есть его попросили снять очки, близко сфотографировали лицо с небесными, голубыми глазами, внимательно рассмотрели и решили, что это не тот человек, которому можно доверить деньги. Если бы он чуть дальше проанализировал это событие и наложил его на пёстрый рисунок своей сложной, смешной, непутёвой и прекрасной жизни, то он бы понял, что БАНК в общем-то прав, он не ИХНИЙ, он другой. Для него никакие финансовые обязательства не являются сакральной клятвой, и, если эти самые финансовые обязательства войдут в противоречие с его СОВЕСТЬЮ, он их легко похерит и даже думать особо не будет. Вот если бы Василий Филиппович всё это быстро прокрутил в голове, то, наверное, бы и не обиделся, и скандала не устроил. Но Вася в силу тотальности и мгновенности характера, анализировать не стал, обиделся и скандал устроил.

    — Я вам что, суки, рожей не вышел?! Что значит не даёт объяснений?! И что такое БАНК?  Почему он от меня, падла, требует объяснений, а мне их не даёт?! Он – кто?!!! Кто его родители?! Он просто — охреневшая сберкасса! Он живёт за мой счёт! Он сам ни хрена не производит! Он, тупо пересчитывает чужие деньги и с этого жирует. Он мои деньги жрёт, он жизнь мою жрёт, а мне говорит – гуляй Вася?! Я за свою жизнь сто песен написал и дом построил, а он, гнида, даже название взял, которое только с танком и рифмуется!

    Дальше Василий Филиппович разошёлся и припомнил Сбербанку Крым, назвал всех конченными грефами, пиндосами и геями, в самом неприглядном русском переводе. Несмотря на всю неопрятность события и дерзость речи, люди, сидящие и стоящие в очередях, Васю одобряли. И лица их передавали впечатление холодного глотка пива с бодуна. Даже охрана не сразу дёрнулась, а сначала всю тираду прослушала и лишь потом вежливо подошла. Пока Васю выводили досталось и им. Всю эту «охранную сволочь» Филиппыч назвал «такими же паразитами, как и банковская гниль». Он всё-таки был поэтом, а не просто хулиганом. Ему бы, конечно, от паразитов досталось, кабы не крепкий старичок, седой и голубоглазый, случайно оказавшийся в банке и вовремя подоспевший.

   Старичка звали Иона Петрович и в банке его интересовала только собственная ячейка, то бишь сейф, где он хранил кое-какие документы и наличность. Никаких счетов ни в каких банках у него не было. В силу сложившихся жизненных условий он пользовался только наличными деньгами и ко всем электронным штучками испытывал почти что рвотную брезгливость. Жил он уединённо, в лесу и пользоваться сотовой связью ему, конечно, приходилось и когда он, редко, впрочем, и только по большой необходимости, говорил по телефону ему казалось, что он слышит и видит, как пронзают его мозг и тело синие колючие иголочки, и под этими иголочками он меняется, появляются чужие ненужные мысли и его лесной, хвойный покой уступает место какому-то пластиковому беспокойству с навязчивой подсветкой. И тогда он уходил в лес и искал грибы, и даже если не находил, ему всё равно становилось лучше. Или же рубил дрова. Хрясь и нет иголочки, хрясь и ещё одной нет. Он давно знал, что вся эта, навязанная человеку, нечеловеческая хрень легко отступает при самых простых действиях в лесу под открытым небом. Водка и бабы, конечно, тоже средство, но, как он на собственном опыте убедился, средство ненадёжное и, в силу внутренней брезгливости, для него неприемлемое. Он это всё, и даже с верхом, испробовал пока жил в городе и, уезжая в лес, в городе же всё это и оставил. Там ему и место.

   В банк он пришёл уложить в ячейку скопившуюся за сезон наличность. Наличность эта скапливалась от продажи все тех же грибов, ягод и прочей доступной и безвредной для леса добычи. Реализовывала лесные излишки на рынке знакомая Петровичу, разбитная и незлобивая бабёнка Изольда, непонятно как с таким именем, глазами и грудью появившаяся и прижившаяся в соседний деревне. Изольда в глубине души имела на Иону планы и поэтому никогда не обсчитывала, и была дружелюбна. Впрочем, нельзя отрицать и внутреннюю порядочность женщины… Но всё-таки – планы…

    Если бы Петровича спросили – почему он не хранит деньги дома, а относит в банк, то он бы и не ответил, пожалуй. Нет, он не боялся, что его ограбят. Он не только был хорошо вооружён, в силу лесниковой своей должности, и не только прекрасно владел и холодным и горячим оружием, он сам по себе вызывал у одних страх, у других почтение и, в целом, пользовался в округе серьёзным авторитетом. Его прошлое было таинственно и весомо, настоящее непонятно, а будущего совсем не видно. Всё это вместе означало – неприкосновенность.

   Поначалу он, действительно, складывал всю лесную выручку в шкатулку и запирал её в чулане. Но потом стал замечать, что куда бы он не отлучался из дома, он во время отлучки нет-нет, да и вспомнит о шкатулке, а вернувшись проверял содержимое, несмотря на нетронутость замков. И даже находясь дома мысль о НИХ, о ДЕНЬГАХ в шкатулке его не оставляла. Он не был жадным, нисколько, он даже экономным не был, но само присутствие ИХ в доме было настолько ощутимым, что, казалось, даже деревянные брёвна сруба напрягались и каменели, чтобы ИХ защитить. При всех своих практиках просветления Иона всё же не был настолько свободен, чтобы просто взять и сжечь ИХ в печи.

    Промаявшись эдак с полгода, и подумывая уже об Изольде, как о достойном объекте, он, наконец, поехал в город, арендовал ячейку и вернул ИХ к своим, в привычную среду обитания, пока ОНИ не срезонировали с деревом, и не разнесли его домашнее пространство к чёртовой бабушке. Вернувшись домой он понюхал воздух, глубоко вдохнул и пошёл топить баню.

    Теперь он раз в сезон, после расчёта с Изольдой, забирал свою долю, ехал в город и хоронил ИХ в железном ящике, иногда, впрочем, при необходимости часть доставал и оживлял. Здесь он и увидел Васю, и со вниманием выслушал его пылкую речь. А когда охрана, обидевшись на «паразитов» начала нешуточно крутить Васе руки, он подошёл к их главному, который уже вызывал полицию, просто встал перед ним и остановил взглядом. Потом всё также глядя в глаза охраннику Петрович сказал:

     — Он не прав, но ты его отпусти. Он не злой.

     Иона просто сказал, а охранник просто отпустил. Когда они уже вышли на улицу Вася спросил:

     — А в чём я не прав?

     — На слово «банк» есть ещё рифмы, — ответил лесник, — но твоя самая меткая. Ты меня этим зацепил. Пойдём, знакомиться будем.

     Так и началась эта большая дружба между учителем словесности Василием Филипповичем и лесником Ионой Петровичем. А значит за кредитом в Сбербанк сходить стоит, вот только брать его уже как-то и не хочется.

      А черепицу Петрович Васе просто подарил. Она у него в сарае валялась ещё от прежнего лесника, а как к тому попала никто уже и не знает. Черепица была та, что надо, двух оттенков, кирпичного и светло-жёлтого, и её хватило на всю крышу и даже на туалет в огороде. Теперь Вася живет и справляет нужду под натуральной керамической черепицей, а по субботам к нему приходит Петрович, пьёт чай, курит трубку и много чего интересного рассказывает. О разных странах и разных людях, о Земле и Человеке, о Любви и Боге. Иногда заглядывает к ним на огонёк Изольда и приносит вкусные домашние пироги. Лесник с ней подчёркнуто вежлив, а Вася даже игрив и ей это нравится. В печи уютно трещат дрова. Хорошо живут, дружно. Из Сбербанка им больше не звонят.

                      Маняша

    Любое произведение искусства служит доказательством существования дьявола. И Бога, конечно, но в первую очередь дьявола. Не будем сейчас вдаваться в подробности создания музыки, живописи или литературы, где автор явно хочет подкорректировать Творца, поговорим о женщинах. Красивая женщина – это тоже произведение искусства.

    Её звали Маняша. Полное имя, в свидетельстве о рождении, было другим, но когда её хотели позвать, то называли Маняшей. И она реально манила. Тонкая, дворянская кость, красивая грудь, точёные ножки, внимательные карие глаза. Чего ещё нам, хоронякам, надо?! А нам, хоронякам, надо всё – гладить, мять, ласкать, терзать, целовать и грызть всё это произведение искусства. Надо Обладать! И произведение искусства, Маня, это понимала и, собственно, жила этим, соблюдая определённую недоступность, усиливавшую манкость.

   Хороняк было трое – Игорёк, Юрка и Вася. Все они вместе с Маней, жили в третьей общаге родного до боли Универа. А дело было в восьмидесятых годах прошлого столетия. Боже, какой я старый. Ну да ладно. Надо сказать, что общаги Советского Союза в те годы были воплощением мечты социального государства. Денег не было, не было собственности, но было счастье. Была одежда, еда, спиртное, крыша над головой и много серьёзной учёбы, которую несерьёзно учили, всячески отлынивая через справки и враньё. Но, не смотря на «болезни» и враньё, государство умудрялось втискивать нам в головы прекрасное базовое образование, которое мы впитав, но не осознав полностью, потом использовали, чтобы с радостью развалить это самое государство, и за счёт счастья получить, наконец, деньги и собственность.

    А, впрочем, лучше о Маняше. Итак, хороняк было трое и все они жили на одном этаже, и учились на одном курсе. Игорёк приехал из Крыма, тогда ещё общего советского, и был невысок ростом, худощав и изящно сложен. Перед тем, как сильно напиться обязательно одевал костюм-тройку, с жилетом и галстуком. Успехом у женщин не пользовался в силу излишней романтичности и платоничности. Его предпочитали иметь другом, а он, несмотря на романтичность и платоничность, мечтал, чтобы его имели по-другому. Он не был развратен и хотел жениться. Почему мужчина, который явно и показательно хочет жениться не привлекает женщин, конечная цель которых именно в этом и состоит, для меня до сих пор загадка. Возможно объяснение в первом абзаце этого рассказа, но всё же так хочется ошибиться. Костюм-тройка были его парадными рыцарскими доспехами. Он их одевал, потому как знал, что выпивши он обязательно пойдёт признаваться в любви и просто хотел соответствовать.

    Юрка поступил в Универ, отслужив три года на подводной лодке, и был старшим из всей троицы. Учился он хорошо, но без фанатизма. Однако, сдаётся мне, что поступил он на наш, женский, филологический факультет, не столько ради диплома, а чтобы компенсировать себе с лихвой три года подводного воздержания. В отличии от Игорька он был мужчиной крупным, мог много раз подтянуться и отжаться, вечером пил, утром бегал, играл в большой теннис, был добр, радушен и хорошо начитан. Ещё он отличался приятной говорливостью и отсутствием комплексов. По окончании Универа он из общаги выехать забыл и продолжал там жить ещё четыре года дипломированным самцом, снабжая коменданта еженедельным гусиком из района, где сельским хозяйством заведовал его папаша. Общаться с ним было всегда интересно, в силу незлобивости характера, радушия и весёлых скетчей из его повседневности. Да вот, например, один такой, дословно от Юрика – «Я сейчас с Нюрочкой дружу, хорошая девочка, умненькая, замужем за моряком из Новороссийска. Моряк по субботам приезжает. Просыпаюсь как-то утром, кто-то хрясь по морде. Ага, значит суббота». Такой вот – Юрка, хороший парень, а, впрочем, плохих я не помню, а значит и не было.

   Замыкает троицу Васька, разгильдяй, певун, гитарист. К тому времени, он тоже уже отслужил в Советской армии, причём за границей, и тоска по женщинам и Родине прижилась у него навсегда. Был он строен, но крепок и драться не любил, но умел. Когда же схватка намечалась, он умел повести себя так, и что-то такое правильно сказать, что сама драка уже не представлялась решением проблемы. Однако, если уж доходило, он не отлынивал и бился достойно. Был он, что называется, — душа компании, — шутил изящно, пел красиво и лицо имел аристократическое – тонкий нос, голубые глаза и шевелюра назад, уложенная шведским домиком. Девчонки на него шли косяками, но некоторые не доходили, останавливались на полпути, внезапно осознав его широту и общедоступность. Именно с этого полпути становилось ясно, что приручить и приватизировать его не получится, и он, скорее всего, получит то, что хочет, а потом надолго не задержится. Таких было где-то половина. Вторая половина всё-таки добиралась до Васи, или Вася добирался до них, тут уж как вам угодно. И всё заканчивалось именно так, как предугадывала первая, более разумная половина, которая потом, подавив зависть, радостно сочувствовала.

    Итак, все трое имели виды на Маняшу и виды у всех были разные. С Игорьком всё понятно, намерения и виды самые серьёзные, а вот у Юрки и Васьки, цели вроде одинаковые, но пути достижения разнились. Если ухаживания Игорька были самыми невинными — цветы, мороженное, томный взгляд, то Васька использовал сочетание платоники и похабщины, давая понять, чего он конкретно хочет, но в то же время и подразумевая что-то вроде длительных отношений, а там уж, как сложится. Юрка же без всякой платоники мог, просто-напросто, похлопать Маняшу по попке, вроде как по-дружески, но всё-таки пощипывая пальчиками ягодичку. А как-то раз, возвратившись с пробежки, весь мокрый застал он Маню в умывалке и прямо, но как бы шутя спросил:

    — А что Манька, хочешь мужичка потного?

     Потом, вывернув краник вверх, пустил струю и стал себя большого обмывать, оставшись в узеньких плавках. Манька на вопрос, как и положено общажной девчонке, пустила колкость, но словоформа «потный мужичок» в подкорку легла. К тому же Юрка, не стесняясь, так грубо и мощно обмывал свою гору мышц, что девочка губку закусила и ушла поспешно. Но картинка-то осталась и являлась потом по ночам, благо воображение у филологов на похабщину тренированное. 

     Короче, пока Игорёк в доспехах писал Мане рефераты, а Васька тоскливо пел романсы, Юрка Маней овладел. Об этом все узнали, потому как – общага, тут всё на виду, всё общее, да они и не скрывали особенно. А Юрка так не скрывал, что даже рассказывал.

    Васька, как и положено гусляру затосковал и запил, а Игорёк вдруг решился. Зная друга-Юру, он уже жалел Маню и скорый расход предвидел, а потому решил почему-то, что сейчас самое время объявить Мане о своих серьёзных и долгосрочных намерениях, и тем её уберечь, а себя осчастливить. Боже, как просто мы жили! Как откровенно!

    Настал этот вечер. Подруги Маняшины по комнате уезжали на выходные по домам, и она оставалась одна. Мне до сих пор не понятно, как перед выходными вся многосотенная община жильцов мгновенно узнавала – кто уезжает, кто остаётся, кого можно попросить на ночь переселиться, кого пригласить и к кому напроситься. Сейчас много говорят о телепатии, передачи мыслей на расстояние и прочей мистике, а ведь всё это было наяву, в каждой советской общаге, перед каждыми выходными. Какая, к чёрту мистика, Тестостерон батюшка!!! Дай бог ему долгих лет!

    Васька отъехал в гости с гитарой, запивать и заедать тоску, Юрка собрался на дискотеку уже без Маньки, а Игорёк стал готовиться. Купил розы, одел костюм и напился.

    Смеркалось. Как оно мне нравится, вот это вот – «смеркалось». Вроде как производное от «смерти», а всё равно живенько, с подходцем – готовьтесь щас начнётся. Ну и началось.

   Игорёк решительно, без стука, вошёл в комнату к Мане. Никого. Решил подождать. С собой он прихватил чекушку водки, чтобы если радость — отпраздновать, если горе – залить. Взял со стола чашку, кусочек хлеба, открыл чекушку – начал ждать.

    Васька в это время изливал новой знакомой свою тоску и пел о любви несчастной. Я подозреваю, что он, подлец, даже не столько страдал, сколько разыгрывал перед девицей беспроигрышную карту – «брошенный мужик». Ну да – не судимы будем.

    Маняша же, учуяв носиком своим дворянским, что Юрка уже отходит от причала, подкрасилась и рванула на дискотеку, сама не зная — то ли уличать, то ли спасать. А Юрка уже оценив все шансы на танцполе, увидев Маню, сразу сдался, разумно решив, что от добра добра не ищут и стал с ней танцевать, по-хозяйски тиская. Маня успокоилась и повеселела от простой женской радости – сегодня он мой.

    Игорёк в это время придумывал, как оригинальнее сделать предложение и вот до чего додумался, прикончив чекушку. Он улёгся под Маняшину кровать, с той мыслью, что когда она вернётся и ляжет спать, он высунет из-под кровати руку с цветами и возложит ей на грудь, а следом появится и сам, весь такой оригинальный, что она впечатлится и не устоит, а он скажет, что это теперь навсегда. С этим «навсегда» у людей вечно проблемы. А его просто не существует. Ну да ладно.

   В то время, когда Юрка, с воскресшей в радости Манькой, танцевали последний медляк, Вася прощался с новой дамой. С образом «брошенного мужика» он явно переборщил, и дама, выпроваживая его, говорила – «езжай к ней, она всё поймёт, ты замечательный парень и у вас всё ещё получится». Дура, конечно, но добрая. Васька-подлец попытался всё-таки остаться и утешиться на месте, но уразумев, что переиграл и проиграл, рванул ловить такси, чтобы успеть к концу дискотеки.

   А Игорёк взял и уснул, сложив по-покойницки ручки с розами на груди, и ещё раз подтвердив мудрость, что вовремя выпитая чекушка может уберечь от необдуманного действия.

    Спал он недолго и проснулся от боли в груди. Нет, не сердце его разрывалось на части от любви неразделённой. Нет, это кололи розы. Они кололи его в такт ритмически двигающейся железной сетке общажной кровати. Юра весил изрядно, да к тому же завёлся. Да, тонкий мой, интеллигентный читатель, назови меня похабником, отбрось в негодовании книжку, но не удержусь – расскажу подробности. Пикантность ситуации, лично для меня, как художника, состояла ещё в том, что над грудью Игорька с розами, через сетку и матрац находилась очаровательная попка невесты и именно попкой она вбивала букет с шипами в его тело и мечту, под напором тяжёлого подводника. А лепестки тыкались в нос и пахли.

    «Смейся, паяц, над разбитой любовью»! Конечно, можно и поржать теперь со стороны, но люди то не шутили, все трое были серьёзны и молчаливы. А тут ещё Вася подъехал на такси с гитарой и без денег.

    Тщетно облазив карманы, он сказал таксисту – «Не боись, щас заплачу» и вышел из машины. Он встал в полный рост перед пятиэтажным зданием, одел на шею гитару и громко крикнул:

     — Общага, деньги давай, я приехал!!!

    Общага медлила. Тогда он взял аккорд и заорал:

     — Вот, новый поворот, и мотор ревёт, что он нам несёт,

   Пропасть или взлёт, омут или брод, и не разберёшь, пока не повернёшь

   ЗААА ПАААВААРОТ, НОВЫЙ ПАВАРОТ…

    Стали открываться окна, начали подпевать. А Вася остановился и снова заорал:

    — Общага, деньги кидай, мне за тачку заплатить нечем! Кто сколько может, давайте!

     Начали кидать, сначала потихоньку, а когда Васька опять запел посыпалось, как будто хляби разверзлись. Презирающие таксистов студенты метали пятаки, стараясь попасть в крышу и в лобовое стекло.

     Таксист, испугался денег больше, чем раджа антилопы, крикнул: «Да пошли вы на хрен, собаки бешеные», развернулся и уехал, а Вася стоял под градом монет и пел. Пел он прекрасно, и вся общага подпевала великолепно.  Я этот момент помню. Лучший хор в моей жизни. Тогда это казалось обыденностью, сейчас – символ. Был бы скульптором – изваял, да не сподобил господь. Ну хоть напишу.

     Когда песня закончилась общага попросила ещё. Вася сдвинулся чуть правее, там, где было открыто Маняшино окно и запел:

     — Я пытался уйти от любви,   Я брал острую бритву и резал себя…

     Он стоял под окном любимой, ну так он себе это представлял и пел, как никогда в жизни проникновенно. На припеве Юра закончил и уснул, а Маняша накинув халат подошла к окну. Она села на подоконник, закурила и чрезвычайно внимательно слушала, а он ей пел:

     — Я хочу быть с тобой, Я хочу быть с тобой, Я так хочу быть с тобой, Я хочу быть с тобой и Я буду с тобой.

    В комнате с белым потолком, на кровати лежал уставший подводник, а из-под кровати, весь в помятых розах смотрел прямо на неё Игорёк. Она посмотрела на Игорька, на Юрку, потом на Васю и вдруг увидела всю картину целиком и даже с запахом роз. Такого сермяжного женского счастья она потом уже никогда не испытала.

     Боже, как летит время и оглядываясь назад видишь и слышишь всё как будто рядом. А ведь уже далеко. Где вы родные и близкие мне люди. Счастливы ли, здоровы ли? Дай вам бог.

      На пятом курсе Игорёк и Маняша поженились и уехали по распределению. Если кто не понимает, что такое «по распределению», скажу просто – жить поехали.

   Алкоголик Вася, бизнесмен, поэт и                         сволочь

          А я люблю писать про алкоголиков. Был бы художником писал бы их в масле, да не сподобил господь, и потому – словами. А слова — материал славный, мягкий да податливый. Знай лепи обороты и предложения, обжигай да раскрашивай. Тут главное, чтобы вверх, чтоб в ноосферу, а не по погребам в банках закатанных. 

         Русский алкоголик – человек широкий, тотальный и искренний. Он каждый день своего самоубийства норовит в праздник превратить, всё песни поёт, да стихи читает. Не замечал ли ты, мой умный и трезвый читатель, что человек подвыпивший обязательно спеть должен. Драки, бабы всё потом, всё вторично. Сначала спеть! И так, чтоб до слезы, до воя. А если не спеть, то стихи почитать. Наш алкоголик очень поэтичен, а наши поэты соответственно… Ну можно даже не перечислять, все знают. И зря поэтов наших винят в грехе этом, мол не пил бы, ещё бы пожил, ещё бы написал. Да вот вам хорей, во всю вашу поэму – и не пожил бы, и не пописал. Тут одно без другого никак. Вон Пушкин не пил, не пил… и что… пристрелили. Не стаканом так пулей, а поэту на Руси век недолгий. Про себя вроде, как и неловко, да скажу – я как пить бросил сразу на прозу перешёл, потому, скорее всего, и жив до сих пор, предатель. А рассказать хочу не о себе, а об алкоголике Василии Филипповиче, хотя, поди знай, как оно там всё устроено в этом эфире, и как мы все там повязаны – начинаешь о другом писать, а всё равно и про себя поведаешь.

      Жил мой друг Вася широко. А чтобы эту ширь ещё расширить Васька пил, много и запойно. То есть если начинал, то и не останавливался, пока можно было добыть зелье и внутрь залить. А добыть он мог всегда, везде и в любой ситуации, а значит и останавливался только когда нутро уже не принимало.

     И много было совершено подвигов, поступков, приключений и мерзостей, достойных и более искушённого пера, но здесь поведаю я только одну историю про перелёт нашего героя из России в Америку.

     Василий Филиппович был, как ни странно, ещё и удачливым бизнесменом. Хотя – что здесь странного? Русский алкоголик легко сочетает и не такие вещи. Может и залы собирать, и страной руководить. А бизнес, политика и запой – сущности родственные, можно сказать – родные. И там и там самое трудное остановится. Невозможно. Потому что, если остановился, то ты уже не бизнесмен, не политик и не алкоголик. А исконный русский купец, он же нынешний бизнесмен, всё-таки человек русский, с душой и понятиями. И потому, дешевле купив и дороже продав, он где-то там, в глубине еще не пропитой души, понимает, что совершает мерзость. Не умом своим понимает, ум на другое заточен, а именно внутри своей божественной сути. Умом он так думать не может, и словами так никогда не скажет, но ведь понимает же где-то, как-то. Потому и мается, потому и бухает родной.

      А вот банкир, например, алкоголиком быть не может. И то, что он мерзость совершает в ежедневном режиме его никак не тревожит. Это каста особая, непьющая и душой не болящая. Не то, что там души вообще нет, такого и быть, вроде, не может, но она такая вот… не знаю, подлючая что ли… бездушная душонка эта… Да бог с ними, с нелюдями. Вася был всё же человек пьющий и ранимый, с душой страдающей. Так что лучше о нём, сердешном.

     Опоздание рейса — всегда повод выпить. И если в аэропорт Василий Филиппович прибыл трезвым, в сопровождении свиты, то на борт он понялся один и под шофе. «Chauffe» в переводе с французского значит «подогретый». Выражение «подшофе» затесалось в русский язык благодаря, отчасти, стараниям молодого гусара Раевского, тоже изрядного шалуна. Я не к тому, что знаю откуда взялось словечко, а от того, что если бы по времени поменять местами Васю и Раевского, то они вели бы себя точно также, каждый в своём веке.  

    В салон самолёта Вася вошёл весёлый, бодрый и с гитарой. Гитару он в то время всегда возил с собой и в багаж никогда не сдавал, потому что гитара была очень дорогой и ранимой, а он её берёг. К месту тут будет пояснить, что Вася помимо того, что зарабатывал, как мог, ещё и песни писал и пел, и настолько это дело любил, что даже выступал с концертами, на которых как раз ни копейки не зарабатывал, но получал массу эмоций и удовольствия. Как любой успешный человек он был тщеславен. Ну нравилось ему восхищение толпы, аплодисменты и внимание. Ну и девочки, само собой. Не понимал он, в силу возраста и малого осознания, что в любом аплодирующем ему зале, ровно половина хлопающих с ещё большим рвением бы стреляла. Прямо в ненавистную Васину рожу с двух рук, по-македонски. Зависть – самый сухой и лучший порох к любому калибру.

    Итак, бодрый и весёлый Василий Филиппович, с гитарой добрался до своего места и оказался в окружении не менее весёлых соседей, директоров АВТОВАЗА, летящих в Детройт по обмену опытом. То есть люди, выпускающие «Жигули», ехали делиться опытом с людьми, выпускающими «Крайслер». В самом предназначении экспедиции уже было столько смешного, что поездка не могла пройти скучно.

    На высоте десять тысяч метров над землёй всё по-другому. Присутствие опасности, высота и скорость меняют привычные разговоры и ощущения. Почему стюардессы выглядят сексуальнее, чем проводницы? Да высота подстёгивает. И желания острее, и впечатления сильнее.

   В соседи Васе угодили работники высшего звена АвтоВаза: Аркаша Файнберг, поволжский еврей и главный дизайнер завода, и Скотт Клайнер, финансовый консультант из Британии, оба страшные патриоты России и Жигулей. Быстро познакомились и сошлись на почве «Столичной» с томатным соком, причём консультант не смешивал, а чисто по-русски запивал. К Василию он сразу начал обращаться «Бэзил», на что Вася вежливо отвечал: «Видите ли, Скотт».

   Не помню ни одного анекдота про русского, еврея и англичанина. А ведь забавная троица… И оказалось, что то что немцу смерть, хорошо еще и англичанину, и еврею. Напились ребята крепко. А когда Вася расчехлился и запел, хорошо стало уже всему рейсу Москва-Лос-Анжелес-Сан-Франциско. Они сидели в тогда еще курящем конце салона и пели вечное есенинское «Стою один среди равнины голой…», а последнюю строчку «и ничего в прошедшем мне не жаль» подхватывали и повторяли уже все пассажиры, две стюардессы и второй пилот. Как славно, как уютно устроились двести с лишним человек на высоте десять тысяч метров. За бортом ночь, под крылом океан, и все знают, что не дай бог, оно случится ни у кого шансов нет, и поют так, как будто последний раз в жизни. Ни один, в бубен за репетированный хор, не выдавал такой унисонной задушевности:

                          Не отгорят рябиновые кисти

                          От желтизны не пропадёт трава

                          Как дерево роняет тихо листья

                          Так я роняю грустные слова…

   И чудится мне, что подлетела в ночи к самолёту тарелочка, включила прослушку салона и умилились два зелёных гуманоида. И сказал один другому: «И чё нам говорили – дебилы, мол, дебилами. Нормальная планета», дослушали песню, пустили зелёную слезу, включили форсаж и умотали на свою Альфа-Центавру. Так Василий Филиппович, сам того не зная, в очередной раз спас человечество.

   И не говорите, что такого быть не может. Всё может быть. Голову на отсечение не дам, но ведь летают же, и слушают, так что вполне, вполне… «Есть многое на свете, друг Горацио…» 

   Однако вернёмся в салон. А вечер переставал быть томным в курящем салоне. Кстати о курении. С чего бы это вдруг весь мир сошёл с ума и набросился на людей вдыхающих табак. Тысячелетиями ведь его курили и даже в культ возводили. И чтобы там не верещали теперь СМИ и, якобы, здравоохранение, но лично для меня изящество красивой трубки не уступает изяществу скрипки. Да, я курю, я привык, и я не понимаю – почему я должен толерантно терпеть педика, масляно глядящего на моего сына и гнобить нормального мужика, скромно дымящего в углу ресторана. Спросите любого знающего учёного про этот бред насчёт пассивного курения, и он просто повертит пальцем у виска, если реально знающий. И любой практикующий врач вам скажет, что запрет на курение в больнице и на территории уже отправил на тот свет массу курящих сердечников. Больница и так место не вдохновляющее, а если у людей жёстко отнимать, пусть вредную для него, но любимую привычку то человек испытывает стресс с жизнью, порой, не совместимый. Человек – это сумма прекрасных вредных привычек. Отними их у нас, мы и людьми перестанем быть. А нас опять хотят разделить. Злостная и дебильная пропаганда, вроде бы и правильных вещей, очень грамотно разводит нас по сторонам – вот вы ребята хорошие, правильные, а вот те, что курят они люди вредные, тупые, второго, в общем-то сорта. С ними можно вот так. И загоняют их в тесные стеклянные кабинки с плохой вентиляцией, и все идут и смотрят, как там изгои коптятся. И думают – так вам и надо. Не хотите бросать, так вот вам. А ведь все это уже было. Из-за цвета кожи, из-за религии, из-за нации, из-за языка, да из-за чего угодно, главное найти повод, различие и показать – вот вы нормальные и вас много. А вот эти не такие уж и нормальные. Ату их убогих… Пусть станут, как мы или совсем перестанут.

    Однако вернёмся, мой редкий и умный читатель, в салон. Ты меня прости за эти отступления, но ведь оно так и пишется – выскочило слово и повлекло за собой. За каждым словом можно найти событие, явление нам не постороннее. И когда уцепится мысль за одно всего лишь слово, то так его заласкает, что потом и оторваться трудно. «Ты в салон когда-нибудь вернёшься, филолог хренов?» — слышу я голос своего умного, любимого читателя и возвращаюсь в салон.

   А вечер там переставал быть томным. После песен начались бабы и драки. То есть ничего в общем-то нового. Рано гуманоиды улетели, купились на лирику, нужно было до конца досмотреть, дебилы бы всё равно проявились.

   Красивая секретарша – обязательный атрибут заграничной командировки большого начальника. А русская красивая секретарша вполне еще может оказаться девушкой порывистой и необязательной. А тут еще Вася с гитарой, голосом и Есениным, пропади он пропадом, в смысле – Вася, не Есенин. Секретаршу генерального директора АвтоВаза родители-славянофилы назвали при рождении Василисой (не поверите, опять случайная прелесть попадания), и тем уже предопределили судьбу неординарную и своевольную. Аттестат с медалью, музыкальная школа, модельное агентство и иняз Нижегородского пединститута довершили развитие и растление малолетней поволжской умницы и красавицы.

   Разгорячённая высотой, «Виски» и вокалом, Василиса сверлила васильковыми глазами Василия. Здесь не тавтология, боже упаси, а наиболее точное описание процесса в разрезе цвета и чувства. К концу песни об одиночестве она уже любила его, а он уже это понимал и тоже её хотел. А генеральный не зря добился генеральства и процесс отслеживал, но одно дело у себя в Тольятти, где каждый мент и бандит знал, что девка генеральская и взглядом не моги, а тут узкая алюминиевая сигара в небе над океаном, и тут ты просто пассажир и мужик, если ты реально мужик. Надо отдать должное генералу, он мужиком был и за самку свою мог биться, отбросив чины и регалии. И битва состоялась.

  В самом хвосте самолёта, там, где кухня, есть маленькая площадка между стойками для подогрева еды. Не поле Куликово, конечно, но для поединка достаточно. Именно там и застал генерал парочку. Тёзки уже обнимались и целовались. Тут уж слова не нужны, всё предельно ясно. Вопрос – «Ты чего к ней пристаёшь?» неуместен, а ответ ввиду занятости языка невозможен.

  Самолёт вошёл в зону турбулентности во время нанесения удара и сместил направление кулака. А надо сказать, заслуженно получила в глаз красавица Василиса. Я абсолютно против избиения женщин по любой причине, и дело это считаю недостойным мужчины, но тут не я, и даже не генерал, тут турбулентность. Ударившись спиной о стойку, Василиса затем упала вперёд и приняла силиконовыми губами ногу Василия, бревном летящую в детородные органы генерала. Божий промысел по-разному выглядит. Не всегда эстетично. При следующем рывке самолёта двое мужчин, быстро и жёстко отметеливших секретаршу, схватились в объятиях и упали на пол. Сверху на них на прыгнула окровавленная красавица и с воплем «Ах, вы, суки» молотила не разбирая, чем попало и гусляра, и генерала. А в руки попался металлический судок из печки с подогретой рыбой в томатном соусе.

   Ах, любишь ли ты, мой тонкий, интеллигентный читатель, всю эту мерзкую прелесть пьяной русской драки, так как люблю её я? А я очень люблю.

   Ну, вы только представьте картину, посмакуйте. Десять тысяч метров, реально над уровнем Атлантического океана, советский самолёт-гигант ИЛ-96, напряжённый экипаж вручную преодолевающий грозовой фронт, пассажиры, кто пьёт, кто спит, кто решает проблемы и месиво в хвосте, на кухне. Вот она модель семьи, государства, планеты. Эх, зря улетели гуманоиды, надо было досмотреть.

  На шум, хватаясь за кресла и стойки, подоспели автовазовцы и растащили, наконец, любовный треугольник. Женщины, с участливыми лицами и радостными сердцами (наконец-то), приводили в порядок лицо АвтоВаза, а мужики, как и положено, усадили рядом самцов и заставили выпить мировую. Британец Скотт откровенно ржал, а еврей Аркаша толково объяснял мужчинам бессмысленность для человека разумного драки за самку. Залитые кровью и томатным соусом бойцы, наконец выпили и, вроде как, замирились. Но, после очередной мировой, генерал предъявил Василию разбитые секретарские губы, за которые он заплатил пять штук баксов лучшему хирургу Москвы. И зачем ему теперь секретарша с такими губами, и что она теперь насекретарит. В ответ Вася предъявил автовазовцу последнюю модель жигулей, такую же несуразную и непригодную, как разбитые губы генеральской секретарши. На том и помирились. Один один.

   Расстались они в Лос-Анжелесе почти друзьями. Так бывает. Вася улетел в Сан-Франциско, а генерал, с побитой секретаршей и бухой свитой в Детройт, делиться все-таки опытом. На санитарном кордоне у него отобрали хвост судака, торчащий из нагрудного кармана пиджака, как куриная ножка у Азазелло.

  Я к чему это всё рассказал. Не в драке суть, хоть и прикольно. И «Аэрофлот» — волшебная компания. Но летать надо на наших просторных «ИЛ-96», а не на всяких «Боингах». И я против того, чтобы всякий толстый американец в униформе отбирал хвост нашего русского судака у нашего русского производителя, какой-никакой, а своей машины. И чтобы британский Скотт ржал над нашими внутренними разборками я тоже не согласен. Мы сами разберёмся. Наш самолёт, наш судак и секретарша наша. И мы наших любим, хотя иногда и бьём. Но только сами. Сами, понятно? Не надо к нам лезть, иначе мы перестанем разбираться между собой и разберёмся с вами.

  Клянусь шрамом на виске от горячего кухонного судка компании «Аэрофлот».

                                Вася, сало, США

                                  

 А вот интересно – если бы не всё так смешалось в доме Облонских выжила бы Каренина, или всё-таки нет?

   Почему я об этом подумал, сказать не могу, но по странной аналогии вспомнился мне презабавный случай, как мой друг Вася покупал сало в США. Захотелось ему вдруг водки с салом, чесноком и чёрным хлебом. А жил он в самой что ни наесть одноэтажной Америке, маленьком городке Напа, что в сорока пяти милях на север от города — «героя» Сан-Франциско. Ничего геройского в своей жизни этот город не совершил, хотя множество реальных героев, и отрицательных и положительных, бродили по его улицам. Кстати, именно в Сан-Франциско довелось мне увидеть первый в жизни гей-парад мирового масштаба. Вот уж где герои, так герои. Не буду описывать это рвотное зрелище, но направлялось оно с пугающей предопределённостью по главной улице города на восток.  Из всего этого полуобнажённого и раз наряженного месива запомнились делегации от пожарных, полиции и мэрии. Эти были одеты по форме и двигались как пешком, так и на служебном транспорте. Да, ещё была одна лесбиянка, которая баллотировалась в судьи и ехала почти голая в кабриолете, в окружении товарищей по оружию. Оружие они держали в руках высоко над головой и им размахивали. Я и наших то судейских не сильно жалую, но чтобы так, с членом над головой и совсем без мантии. Хотя оно может быть так, как раз и наглядней, по сути. Ну да, бог им судья убогим. Впрочем, фигурка у кандидатки была очень даже ничего себе, особенно грудь.

  Занесло нас с Васей на эту красоту не то, чтобы случайно, нет, мы реально приехали посмотреть, как это выглядит, потому как оба только недавно прибыли из-под развалин Союза и очень хотели понять, что же это такое, из-за чего мы так развалились. И в силу неокрепших по молодости мозгов, закрадывалось туда под корку, что может оно и ничего, может оно так и надо. Ну пусть вот это именно нам не подходит, но остальное то ведь живёт хорошо, и работает слаженно, и жратва разная и машины красивые. А это так, издержки, это не главное. Можно ведь у нас и без этого обойтись. То есть жратву и машины можно, а вот это вот непотребство от машин и жратвы отогнать, пугануть и оно отстанет. Нет, ребята, не отстанет. Оно именно на красивых машинах со жратвой приедет, и начнёт маршировать, и своим оружием размахивать, и убедительно агитировать.

   Короче постояли мы, поглазели и разъехались. Хотели было зайти где-нибудь пивка выпить, но весь город был уже оккупирован, все бары и рестораны зафрахтованы все образными меньшинствами под свои тематические мероприятия. Они даже у дверей стояли и зазывали внутрь. То есть зайти то было бы и можно, но уже как-то и расхотелось. Мало ли оно как там сложится. Я то ещё ничего, можно сказать, что и толерантен, перетерплю, а вот Вася – парень резкий и если к нему, вдруг, нежно рукой прикоснутся он эту руку может и сломать. Так что разъехались мы от греха подальше.

  Вернулся Василий в свою Напу и, вдруг, нестерпимо захотелось ему водки, с чесноком и салом. И нет бы во Фриско затариться, где у Миши в русском магазине на Гири-стрит всего этого отечественного добра завались и на любой вкус, ан нет, не догадался. А тут припёрло, аж до не могу. И поплёлся мой друг в «Safeway», продуктовый супермаркет, где обычно в силу небогатости и закупался. Он там даже бывало и похмелялся бесплатно. Тогда еще водка стояла наравне с другими продуктами открыто, а не, как сейчас, запертою под замок в шкафу. Кстати возможно, что частично, и Вася на этот замок поработал.

  Когда денег не было ну просто совсем, а трубы горели так, что могли и пожарные приехать, прямо с гей парада, он шёл в этот «Safeway», брал плоскую бутылочку водочки и сочную грушу. И пока ездил с коляской и забивал её снедью, он эту водочку выпивал, а грушкой закусывал. Бывало, что и повторял. Потом в обратном порядке распихивал еду по полкам и выходил пустой, с видом, мол и купить у вас тут нечего. При этом он уже улыбался и всех любил.

  В этот раз деньги были. Чеснок, водку и груши Вася нашёл быстро, а вот правильного хлеба найти не мог никак. То есть хлеб тёмного цвета был и даже разных оттенков, но черняги, той, что хотелось, и той, что с чесноком и салом, не было хоть вой. И сала не было. Был бекон пятисот видов, от копченого до сырого, а сала нет. Зато сало в живом виде присутствовало. Это была американская покупательница без обуви и в трениках с провисшими коленками. И как-то так получалось, что куда бы ни шёл Вася в поисках нужного хлеба и сала, она всегда попадалась на встречу, или же обгоняла его. Майка её по моде была задрана выше пупка и на треники свисал живот. Причём живот был не только спереди, он гармонично опоясывал весь позвоночник и при ходьбе колыхался.

   Вася еще не совсем отошёл от парада меньшинств, а тут ещё и вот это. И подумал, вдруг, Вася – а что если в мире останутся только судья-лесбиянка и вот такая вот натуральная туша? И что тогда? Ну не к пожарникам же?! Тьфу, ты господи…  Спаси и помилуй…

   Вася всё же выбрал хлеб почернее и нашёл кусочек немецкого шпика, маленький в нарядной упаковке. Не сало, конечно, с корочкой, прожилками и розоватое, но всё же… с чесноком и под водку сойдёт.

   А дама уже забила коляску с верхом всякой жаренной картошкой, пиццами, полуфабрикатами и прочей хренью, всё с надписью «No fat», то есть типа обезжиренное, и пристроилась прямо за Васей в очередь к кассе. На самом верху этой обезжиренной горы лежала коробка пиццы, из верхнего угла которой смотрел прямо на Васю бывший генеральный секретарь и первый президент Советского Союза Михаил Сергеевич Горбачёв.

  Тут надо сказать, что Вася по природе своей кастовой был воин и жил по закону звёзд, как воину и полагается. И знал Вася, что можно победить врага, и даже обмануть, но вот унижать нельзя. Потому что унизив врага, следующую схватку ты проиграешь. Это закон.

  Торгаш живёт по закону кармы и в границах кармы. И он может иногда одолеть воина, обманув его.  Только торгашу мало победы, ему еще нужно унижение. Для него победа без унижения — не победа. Он не знает всех законов битвы и потому для него унижение противника и есть окончательная победа. Он не представляет всей силы и злости восставшего от унижения воина и потому обречён. Если противник унижен его надо убить, но этого торгаш не сделает. Ему нужна не смерть, а унижение и подчинение. И здесь ошибка. Не ошибка даже – карма.

   Лысую физиономию первого президента СССР на коробке пиццы Вася иначе, как унижение не рассматривал. Но всё равно в первый момент он ощутил шок. Он даже взял из чужой коляски эту коробку и стал рассматривать, надеясь всё-таки на ошибку. Нет ошибки не было. Это был он, Горбачёв. Он ещё раз глянул на толстушку, сделал полупоклон и положил коробку обратно.

  Внимание статного красавца (а Вася был строен, подтянут, коротко стрижен и аккуратно одет) прельстило даму, и она решилась на разговор, когда Вася уже выкладывал продукты на кассе. Она оценила Васину фигуру и натюрморт из водки, хлеба, сала, головки чеснока и двух груш. И спросила, указывая на сало:

    — Is it just fat?*

    — Yes, — ответил Вася, и зачем-то добавил, — Угу…

    — Do you really eat just fat?**

   Вася оглядел почти испуганную мадам и вежливо ответил:

     — Don’t worry, mam, pig’s only.***

_________________________________________________________

*   — Это просто жир?  

** — Вы действительно едите просто жир?   

***  – Не переживайте, мэм, только свиной.

   На этом и разошлись, на улыбавшись друг другу напоследок.

   Однако на стоянке, когда Вася уже собирался отъезжать, мадам его опять настигла и подошла к машине. Она взяла из коляски пиццу с Горбачёвым и протянула Васе в окошко, а другую руку прижала к груди и сделала такой же полупоклон головой, мол – это от чистого сердца, подарок. И ушла.

   И понял вдруг Вася, что она его просто по бабьи пожалела, решив, что своё сало и груши он купил по бедности, и вопрос, а кого бы он выбрал оставшись на всей земле, только с той судьёй, пожарными и этой толстушкой, опять забавно запрыгал в голове. Вопрос этот Вася так окончательно и не решил, но от её простого, нехитрого поступка ему вдруг стало легче и веселей.

    Схватил Василий одну грушу, выскочил из машины и догнал мадам, когда она уже перекладывала свой центнер «обезжиренного» барахла в багажник. Он взял её за руку, повернул пухлую ладошку вверх и вложил туда грушу. Потом повернул тыльной стороной, поцеловал, поклонился и был таков.

  Вот и вся история. Зачем я её вспомнил, не знаю. А насчёт Карениной – думаю, она всё равно бы погибла. Уж слишком сильным было её «я хочу» и «это моё».

                      Странный странник

   Странный Странник шёл пешком вдоль ледника. Лошадь его пала три дня назад, он её оставил   и уже не жалел и не вспоминал о ней. Всю жизнь его сопровождали три вида животных: лошади, птицы и змеи. Лошадей ему дарили благодарные люди и потом они сами по себе исчезали — иногда умирали, иногда уходили во время ночного привала. Он никогда лошадей не продавал и не покупал. Птицы, как правило, появлялись тоже сами и летали над ним, пока он ехал на лошади, а когда спешивался, они, собравшись в стаю, и что-то прокричав, тут же улетали. Змеи приползали по ночам, когда он, поужинав, чем бог послал, устраивался спать. Иногда появлялась одна змея, самая ядовитая в той местности, иногда их было несколько. Они устраивались рядом, но не близко и иногда шипели и потрескивали, словно высказывая давнюю обиду, иногда молча на него смотрели, но никогда не покушались ни на него, ни на лошадь. Для постороннего наблюдающего, если бы такой присутствовал наяву, это выглядело бы так, словно они его охраняли. Но это не так, дорогой мой читатель. Дело тут не в охране, а в чём-то другом, что мне до конца и не ведомо. Тут тайна и сказка, не мной придуманная.

    Странник был мужчиной и кормился молитвами. Он с детства обладал даром — впервые увидев любой текст на любом языке, сразу его прочитать со всеми интонациями присущими этому языку. При этом он почти никогда не понимал смысла текста, но очень точно его озвучивал. То есть, не зная языка и видя только буквы, руницы, иероглифы, вязь, и даже рисунки, он мог это напечатанное или нарисованное озвучить так, что никому и в голову не могло прийти, что он даже не понимает смысла написанного. Более того, тембр его голоса менялся в зависимости от изображения слов на бумаге и голос его звучал так, как будто он и не читал даже, а выдыхал изнутри божественный замысел молитвы. Он мог спеть любой текст любой молитвы на любом языке, точно попадая в ноты этих слов. И те, кто слушал его пение, тоже переставали понимать земной смысл текста и слышали только звучание, и каким-то образом это звучание понимали, но не мозгом, а вибрацией каждой клеточки своего тела.

      И ещё – его речевой аппарат был устроен так, что он мог петь одновременно два мотива: один по восходящей гамме, другой по нисходящей, создавая образ двух встречных спиралей.

      Его приглашали на свадьбы, чтобы он помолился за молодых. И когда он пел молитву во славу жизни, невеста начинала плакать, а молодой уходил к своим холостым друзьям и опрокидывал с ними по чарке, если это дозволялось обычаями места и страны.

      Его звали на похороны, где он пел во славу умерших так, что молодые вдовы почему-то возбуждались телесно, а вдовы постарше умилялись по-детски и переставали тоскливо выть.

      Считалось, что Странник умел исцелять больных и немощных, и если он появлялся, его практически заставляли молиться за них. А он, не зная молитвы, просто пел как мог напечатанный текст и больные исцелялись. И так он прослыл целителем, сам того не желая и даже не понимая смысла своих целительных пений и их воздействия на тело и душу больного. Он просто по привычке пел написанный кем-то текст.

      С собой Странник возил только старую, потёртую ситару, хотя мог играть на любом инструменте, попадающем ему в руки. Стоило ему взять любой музыкальный инструмент, немного подуть или понажимать струны или клавиши, как он начинал понимать сам смысл инструмента и тот легко подчинялся. 

    Росту он был среднего и волосы не стриг, а увязывал в хвост на затылке. И когда они отрастали уже слишком, он просто состригал кончик хвоста. И волосы он носил седые, а глаза голубые.

    Вот такой вот человек спускался вдоль ледника к небольшой горной деревеньке, где недавно умерла самая красивая девочка в деревне, и умирала от тоски её мама, самая красивая женщина, на расстоянии любого перехода, любой выносливой лошади.

    Их муж и отец, Азгар-Воин, был действительно из племени воинов и очутился в деревне пастухов случайно, насколько вообще можно признать случайностью неземную любовь к неземной красоте. Девушку звали Ахава, и она была полнейшим воплощением Любви земной. Она выглядела, как любовь, двигалась, как любовь, говорила, как любовь и дышала любовью. У нее были тёмно-коричневые глаза и соски, волосы чёрные, а тело позолоченным. Ахава досталась Азгару, как добыча и за одну ночь стала хозяйкой, а его превратила в добычу. Её глаза пылали умом, а тело страстью, и в этом огне сгорел воин. Остались только угли, еще горячие и красные, но уже без пламени. Хотя при любом сильном ветре такие угли могли бы и вспыхнуть, и даже еще и погореть, перед тем как превратиться в пепел и развеяться.

  В деревне, куда вместе со своей рабской любовью переехал Азгар, его уважали, а её не любили и побаивались. И если бы не авторитет Воина, Ахаву бы давно закидали камнями или сожгли за колдовство. Никто никакого прямого колдовства и вреда от девушки не видел, но все без сомнения считали её колдуньей и приписывали ей повседневные местные несчастья и даже погодные неудобства. Сама Ахава эту нелюбовь чувствовала и искренне не понимала, чем она так виновата перед соседями. Никакого колдовства при всём желании она сотворить не могла, так как никакими специальными знаниями не обладала, но её красота, особенно глаза настолько резали пространство гор, что сами по себе околдовывали и носили тайну. А кто же тайну полюбит и кто поверит в безопасность тайны?! Только тот, кто тайну знает, а таких в деревне не водилось.

   Так они и жили, и нажили хозяйство и красавицу дочь. По настоянию матери дочь назвали Лайла и красотой своей Лайла превзошла Ахаву. А вся любовь матери переместилась на дочь, и Азгар чувствовал это и ревновал, хотя дочь тоже любил безумно.

   Рожденная зимой, Лайла была задумчива и одинока. Деревенским детям родители строго-настрого запретили играть с девочкой, а она и не искала встреч и игр. Она много пела и мало говорила, да и говорила она нараспев и тихо. Мама заплетала ей в волосы красные с золотым теснением ленты и шила ей платья редких покроев и узоров. В этих пестрых платьях Лайла бродила по двору, собирала цветы и плела венки. А венки эти одевала на горшки на заборе и с ними играла и пела им песни. Дома они говорили на языке отца, но молиться и петь девочка была научена на языке матери.

   Единственным и верным другом Лайлы стал самый сильный и свирепый пёс отца Канавар. Канавар охранял стадо и убивал волков. Причём, когда волк появлялся рядом со стадом, Канавар прятался и волка не пугал. Он давал ему схватить и утащить из стада одну овцу и лишь потом настигал его с ношей и быстро, и жестоко убивал, добираясь до горла и вырывая его с шерстью. После этого Канавар также убивал и съедал раненную овцу, как бы в оплату за убитого волка. Это стало уже традицией и Канавара хвалили за волка, и прощали овцу. И волки, и овцы боялись пса одинаково — ибо он означал смерть. Люди в деревне сторонились его.

    Канавар редко гавкал и никогда не вилял хвостом. Никто никогда не слышал, чтобы пёс выл.

    И только увидев Лайлу пёс, словно слабел и, не доходя до неё трех шагов, ложился на живот и подползал к ногам. Хвост при этом подрагивал, словно стараясь и не осмеливаясь вильнуть. И пёс, не знавший людской ласки, позволял девочке всё. Она его гладила, таскала за уши и каталась верхом. Деревенские мальчишки, любившие подглядывать за Лайлой через плетень, это видели и всем рассказывали, с восторгом присочиняя подробности. Само собой ничем, кроме врождённого колдовства, деревня поведения пса объяснить не могла, и девочка вместе с красотой унаследовала от матери страх и ненависть окружающих их дом людей.

   И только моё перо, не я сам, заметило эти подробности, и крупными мазками выделило их на, вполне себе уютной, пастельной картине деревенской жизни одного из множества поселений людей. В повседневной же жизни люди не думали о колдовстве матери, красоте дочери, храбрости отца и свирепой преданности Канавара. Люди жили обычной жизнью: возделывали и собирали урожай, питались, растили детей, отмечали праздники, хоронили умерших и впускали в дома родившихся. Как будто неведомые морщинистые руки крупными спицами плели неторопливое кружево двумя нитями — день и ночь, день и ночь. Так вечные деревенские бабушки плетут коврики и ковры, стелют их на пол, на кровати, на столы, вешают на стены. А мы по ним ходим, на них сидим и лежим, не думая о том, кто и когда всё это сделал. И только когда рвётся коврик, мы задумываемся – починить или выкинуть, и это всё, что нам доступно в повседневности. Починить или выкинуть? Совершенно не осознавая Творца, мы всё равно уверены, что кто-нибудь сплетёт новые.

   Лайлу убила змея. Когда Азгар насытившись Ахавой спал, и спала сама Ахава, девочка, по привычке, вышла во двор посмотреть на полную, яркую луну и наступила на кобру, дремавшую у порога. Быстрый, даже не больный укус, яд и Лайла застыла, глядя на лунный отблеск уползающей в траве чешуи. Она немного постояла, присела, потом легла и умерла. И было очень тихо. Необычайно ярко застыла луна, упало и покатилось яблоко, потрескивали сверчки. И вдруг истошно закричал на дальнем пастбище Канавар. И это был не вой, это был крик. Так собаки не воют, и так люди не кричат. Сама тоска и сама ярость взлетели из недр земли и забились эхом в горах, многократно повторяясь и не затихая.

   Канавар бросил недобитого волка и начал убивать стадо. Он рычал и убивал одну овцу за другой, одну за другой, пока не убил всё стадо. И только потом кинулся в деревню, перескакивая через плетни и заборы, пробил плетень двора, где лежала Лайла, и за три шага до маленького тела лёг на живот, подполз и стал, плача, лизать ножку девочки в том месте, где укусила змея. Он долго лизал ногу, потом перекатился на спину, потом сел на задние лапы и, наконец, впервые в жизни завыл.

   Так умерла Лайла. И теперь умирала Ахава. Когда неистовый вой Канавара разорвал сон и выбросил женщину на улицу, она увидела дочь и сразу всё поняла. Она схватила девочку и побежала с ней домой мимо ошалевшего Азгара. Там она упала на кровать, крепко прижала к себе еще тёплую Лайлу, издала такой же нечеловеческий крик и замерла. Её парализовало. Она почти не дышала, не говорила и даже не моргала. Она чувствовала только руку, которой прижимала к себе дочь.

   Так прошел день. Приходили и уходили люди, что-то говорил священник, соседи накормили и убрали скотину, а Ахава всё также держала одной рукой дочь и бессмысленно, не мигая, смотрела в потолок.

    Азгар рубил плетень. Когда жена застыла с дочерью на кровати, он долго стоял над ними и смотрел, как подрагивает еще живая рука Ахавы. Потом он снял со стены меч с ножнами, вышел во двор, обнажил оружие и начал рубить плетень. Плетень был длинен и высок. Окружив дом и постройки, он уходил на равнину и опоясывал огромный скотный двор. Азгар плёл его больше года. Теперь он крошил его методично и, как будто бы, даже без злобы. Как когда-то в бою, он вымерял каждый удар, и каждый удар находил врага. Он рассекал сухие ветки вдоль каждого кола от верха и до земли с такой силой, что остриё меча уходило глубоко в землю. Потом рубил кол. Он не торопился. Впереди маячила бесконечность.

    Когда от скрытой ярости затуплялась сталь меча, Азгар неторопливо подходил к станку, раскачивал ногой точильный камень и долго, и тщательно точил метал. Потом проводил пальцем по лезвию пока не появлялась кровь, кровь размазывал тут же по лезвию, и опять шёл рубить плетень. К концу дня, когда меч и руки покрылись коричневой коростой запёкшейся крови, он вернулся в дом и встал с мечом у кровати, где лежали мертвая дочь и почти мертвая жена.

   Ахава оторвала глаза от потолка и смотрела на мужа с ненавистью, а он с такой же ненавистью смотрел на неё и медленно поднимал меч, пока клинок не коснулся потолка. А она уже умоляла его глазами – «Убей!» и он глазами ответил – «Да!». В это время в дом вошёл Странный Странник.

   Странник всегда приходит сам и всегда, когда нужно. Почему, войдя в деревню, он сразу вошёл в дом Азгара? Никто не знает. То ли потому, что этот дом стоял первым по пути от ледника, то ли вой Канавара привлёк внимание, то ли порубленный плетень – знать нам не дано, нам дано верить.

   Странник вошёл и встал рядом с Азгаром. Он тоже всё увидел и понял сразу – замах меча в потолок, глаза Ахавы молящей о смерти, решимость мужчины убить жену и себя, и мёртвая девочка, в ещё живой руке матери.

    Рядом с кроватью стоял сундук, в котором хранилось бельё и одежда Ахавы. На сундуке лежал Сидур открытый на странице молитвы, которую Ахава читала дочери перед сном. Ахава глазами показала на молитвенник, Странник взял книгу и начал читать. Ему уже приходилось читать тексты на иврите, а эту молитву он знал и любил на всех языках. Странник еще раз оглядел комнату и увидел воинственную позу Азгара, кровавый оскал меча, воткнутого в потолок, глаза Ахавы, жаждущей смерти себе и жизни ребенку, и светлое личико ребенка, как будто застывшее между небом и землёй. Он прислонился спиной к стене и начал петь «Отче наш» на древнем языке иудеев:

        Авину, шэбашамаим,

        Йиткадэш симха

        Таво малькутэха

         Йеасэ рацонха …

    Странник пел как никогда хорошо. Его великолепные горловые и носовые звуки полились вверх и вниз двумя спиралями, прекрасными как ленты, заплетённые в волосы Лайлы – красные с золотым теснением.

    Он пел до рассвета, слегка покачиваясь и как бы пританцовывая, а потом взял за руку Лайлу и вышел с ней к солнцу, едва-едва показавшемуся из-за гор. И как только они вышли из дома, меч воина оторвался от потолка, упёрся в пол и принял на себя грудь Азгара, а глаза Ахавы навсегда закрылись, последний раз нежно взглянув на уходящую со Странником дочь.

    Уже за чертой изрубленного в солому плетня девочка остановилась и спросила:

     — Мне надо похоронить их?

     — Нет, тебе не надо. Их похоронят, — ответил Странник.

    И долго жители деревни видели, как идёт вдоль ледника обратно Странный Странник и за руку ведёт очень красивую девочку, с заплетёнными в волосы лентами, красными с золотым теснением. А рядом с девочкой идёт огромный преогромный пёс и виляет хвостом.

    А солнце поднимается всё выше и выше, греет ледник, и с него стекает в деревню чистая вода и утоляет жажду оставшихся в живых людей и овец.

                         Спонсор и дети

      Фёдор Иванович поехал в детский дом, сразу после посещения офиса филиала, где он, только глянув на отчетность, сразу увидел, что воруют, как прежде, и даже не захотел вникать. Это ничего не даст. Возможности проверять все эти бумаги у него были, а вот желания нет. На душе было гнусно, как всегда, когда приходилось листать какие-либо документы – договора, счета, акты и прочую ерунду, к которой он уже давно не относился, хоть с каким-нибудь пиететом. По своему богатому опыту, он знал, что любой счет, любой договор, любую бумагу из мира денег, легко можно соорудить, и цена той бумажке не больше цены обработанной деревяшки и краски на ней разлитой. И если в начале своей карьеры он вчитывался в документ, сопоставляя цифры и параграфы, ответственности и обязанности сторон, то сейчас проглядывал их мельком, точно зная, что все это игра, к реальной жизни отношения не имеющая, так же, как и речи обвинения и защиты в судах. И если он начнет копаться в отчетах, то ему придется обвинять начальника филиала, а тому оправдываться, при этом продолжая улыбаться и лебезить. А потом, нагнав на человека страху, и, поселив еще одну порцию ненависти, его придется оставить на месте, потому как заменить некем, и, в целом, тот хорошо работает, хотя и ворует. И оба согласятся на этот компромисс и разъедутся с осадком своей правоты и мерзости в душе. Поэтому он свернул проверку и велел отвезти себя в детский дом.

     В детские дома Федор Иванович, большой спонсор и начальник, ездить любил. Он видел, что после украденного сотрудниками и чиновниками, что-то все же детворе перепадает и был рад, что это «что-то» от него. Фёдор Иванович был добрым человеком. Не на показ, а действительно добрым. Увольняя в очередной раз кого-нибудь из верхнего эшелона своей компании, он перед подписью писал «Целую, Федя» и этого поцелуя все боялись. Бывает и часто – сильно добрый человек внутренне очень жесток. То есть, проявляя во внешнем мире доброту, в воображении 7своем человек способен очень жестоко расправляться и с отдельными людьми, и с целым человечеством доведись оно случиться. Но прожив внутри себя эти реально садистские расправы с ближними, потом, как бы извиняясь, он поступает мягче, чем следовало бы поступить в соответствии с ситуацией. И никакого противоречия тут нет. Только святые живут без качелей. А «просветленных» тоже бывает рвет на части, и еще как. Христос не был медитативно спокоен. Когда «рабы божьи» его доставали до самого «немогу», он уходил на сорок дней в пустыню, только чтобы не видеть их, «спасаемых», и в одиночестве убрать раздражение и узнать истину. И у каждого из нас, смертных, эти качельки летают внутри постоянно. И чем больше разлет в черную сторону души и тела, тем сильнее вылет в белое, а потом обратно. И иначе никак. Не может маятник не возвращаться. Только у детей и стариков он еще и уже не летает, а тихо покачивается.  Потому и любил Федор Иванович посещать детские дома.

   Там его уже ждали. Деток одели во всё новое, бережно припрятанное. Застелили чистое белье и вкусно сварили обед. Знали, что есть он будет с детьми. Персонал тоже приоделся и накрасился. Особенно директриса. Гульжан Акимовна Буксман была старше Фёдора Ивановича, но старалась выглядеть хотя бы ровесницей, с претензией на младше. Самого Фёдора Ивановича она сильно не любила, и его приезды тоже. «И чего он мотается, слал бы деньги и сидел у себя в офисе» — думала она перед каждым его приездом и красилась каждый раз сильнее. Фёдор Иванович отвечал даме взаимностью, и чем сильнее красилась директриса, тем большую брезгливость она вызывала. Взаимная внутренняя неприязнь, как всегда выходила наружу излишней любезностью, и встретившись на пороге детдома они обнялись и расцеловались.

       — Вы, Гульжан Акимовна, с каждым годом всё красивее и моложе. Как вы это делаете? — дежурно сказал Федор Иванович, оторвавшись наконец щекой от губ. На щеке остались следы помады, немного, но неприятно. Косметику спонсор не любил.

     За директрисой умилялась свита, тоже вся чистенькая и благообразная. Позади свиты скромно пряталась воспитательница и учительница начальных классов Оленька. Её все так и звали, Оленька, даже дети, и она, в отличии от многих, на имени-отчестве не настаивала. Оленька была мила, свежа и романтична, и под подушкой прятала томик «Евгения Онегина», часто открывала и листала, хотя уже давно знала наизусть. Приезды Фёдора Ивановича ее всегда тревожили.

       — Вашими молитвами, Фёдор Иванович, вашими молитвами, — ответила Гульжан Акимовна, —  Ну наконец-то, вчера еще ждали. Не балуете вы нас. Ведь год уже не были. Ну пойдемте, пойдемте, ребята сюрприз вам приготовили. Ждут не дождутся. 

    Его сначала провели по всему зданию, показывая достижения и жалуясь на неудачи. Достижения, в основном, были декоративного плана – новые ковры, игрушки и кое-где мебель, ремонт в спальнях и актовом зале. Неудачи касались капитальных вещей, таких как постоянно протекающая кровля, трещина в кирпичной кладке здания, и, по-прежнему пьющий, завхоз Иона Петрович. Петровича Фёдор Иванович знал давно, еще с первого приезда и испытывал к нему необъяснимую симпатию. Симпатия, видимо, основывалась на том, что просто один добрый человек встретил другого такого же доброго, и, незримо работающий внутри каждой живой сущности прибор, определяющий, как в военном самолёте «свой» — «чужой», безошибочно пикнул – «свой». На Гульжан Акимовну этот прибор у спонсора никак не пикал, а только шипел и потрескивал, тужась выдать результат.

    «Проблема Петровича» заключалась в том, что уволить его не было никакой возможности, потому как он уже давно стал частью детского дома, такой же как дети и территория. К тому же и с детьми, и с территорией у Ионы Петровича была любовь, давняя и взаимная. И если он мог, не напрягаясь, послать по матушке и директрису, и любое другое начальство, и полуначальство, то территорию и детей он обихаживал, как родных, без всяких на то указаний. К тому же на ту зарплату, что получал завхоз, других желающих было не найти, а если бы и нашлись, то только с умыслом чего-то дополнительно уворовать, чего Петрович себе позволить не мог, в силу особых внутренних законов и понятий. Понятия эти сформировались у завхоза сначала в армии, потом на зоне, а потом в монастыре где он провел немалую часть жизни, но так и не прижился. Своей семьи у него не получилось, и теперь он жил интересами этой большой общины-семьи, в которой чувствовал себя и папой, и дедушкой одновременно. Всякий раз посещая сей детский дом, Фёдор Иванович втихаря, через водителя, передавал Петровичу большую бутылку «Виски».  На этом «вискаре» завхоз настаивал потом кизил и лимон, чтобы хоть как-нибудь сбить мерзкий запах фирменной сивухи. Так называемая «проблема Петровича» заключалась даже не в том, что он пил в ежедневном режиме, а в том, что он в том же режиме говорил. А говорил он только то, что думал, прямо и резко, как дрова колол. Он мог небрежно относится к повседневным своим обязанностям, но когда зимой лютый мороз порвал всё отопление в детском корпусе, он быстро соорудил из бочек три «буржуйки», установил их в актовом зале и трое суток без сна, не останавливаясь, топил их, пока весь детдом в этом зале жил, и никто даже не кашлянул ни разу. Потом, когда ремонтники наконец все починили, он эти три дня себе вернул, беспробудно пропьянствовав в мастерской, где и жил.

     Интересно, что все визиты Федора Ивановича всегда заканчивались в той же мастерской, где он уединялся со Петровичем и о чем-то долго беседовал. Содержание этих бесед интересовало всех, а особенно Гульжан Акимовну, но о том, чтобы спросить о них Петровича, не говоря уже о Фёдоре Ивановиче, даже подумать было неловко. Представить себе, что Петрович стучал на персонал или жаловался спонсору на жизнь совсем не укладывалось в образ завхоза, а о чем ещё можно было рассуждать битых два часа с глазу на глаз в неопрятной каморке Петровича никто не понимал. Стало быть – тайна какая-то, а тайна рядом всегда опасна. Ну если и не опасна, то неприятна.

   Общий выход персонала на встречу спонсора Петрович, как всегда, проигнорировал, и ждал его у себя в каморке. Не то чтобы ждал, не готовился специально, просто знал, что придёт.  

   Свита, теперь с Фёдором Ивановичем во главе, совершила дежурный обход по детскому дому, все слова и просьбы были сказаны, и встречные обещания получены. В одной из комнат произошла внезапная задержка, которая и изменила весь намеченный двумя сторонами план посещения спонсором детского дома.

     Когда все вошли, детишки послушно встали и громко поздоровались. Комната предназначалась для игр и обучения детей начальной школы и спонсору показали новые парты и пособия, купленные только недавно. Дети были искренне, по-детски рады, что Фёдор Иванович пришел, он это и видел, и чувствовал, и ему всегда было неловко перед ними. И всегда огромное чувство вины, всеобъемлющее, непонятное, тревожное охватывало его, когда он наконец их видел. И он терялся и понимал, что никакими подарками и никакими деньгами, он никогда не сможет дать им именно то, в чем они действительно нуждались. И если он поддастся порыву и начнет им всё самое нужное отдавать, вот сейчас, здесь, сразу, то сердце его не выдержит и разорвется на части, и он умрет, но не насытит их детские сердечки любовью. Его просто не хватит на всех и от этого он страдал.

   Он уже хотел уйти, но перед дверью его остановила девочка лет пяти-шести, маленькая, черненькая, с раскосыми азиатскими глазками, чем-то похожая на учительницу Оленьку, очень сильно похожая. Она просто встала перед ним и протянула вверх ручки. Он понял. Он поднял её на руки, а она обхватила его шею своими маленькими ручками и сильно-сильно прижала к себе. Так они простояли минуту, другую, и уже неловкая пауза возникла и поселилась в комнате для игр и обучения. Девочка не разжимала рук, а он не смел её оторвать от себя. Все вокруг молчали, а девочка все давила и давила ручками на шею, как будто хотела сразу получить всю мужскую недополученную ею энергию, отца, брата, мужа, друга. И уже двинулась навстречу Гульжан Акимовна, чтобы отнять ребёнка от мужчины, но он остановил ее взглядом, и во взгляде не было вежливого «не мешайте, пожалуйста», в нем было жесткое мужское – «стоять, я сказал!!!». И как только его взгляд пригвоздил директрису к полу, девочка поцеловала Федора в щеку, прошептала на ухо: «Я тебя люблю», и ослабила хватку. Он аккуратно поставил девочку на пол и повернувшись увидел тридцать детишек, дисциплинированно стоящих друг за другом в очереди к нему на ручки. Ком встал в горле. И всю жизнь потом, при воспоминании об этой очереди, проклятый ком возвращался в горло и выдавливал слезы из глаз, и снова возвращал огромное чувство вины, не избытое, не ушедшее.

   А тогда он всё сделал правильно, он попросил свиту уйти и заняться своими делами, а сам остался поднимать и держать на руках детей, столько сколько им надо, не торопясь и не подгоняя. А детишки просто стояли в очереди, не толкались и не просились вперед, и ничего не говорили, и даже не обсуждали потом, словно это был хорошо и давно разученный ритуал. После объятий дети расходились, садились за свои парты, и молча смотрели на чужие теперь объятия.

   Когда он отпустил последнего ребенка, он долго стоял перед классом, как учитель, которому задали вопрос не имеющий решения, а дети молчали и смотрели на него с любовью. Не дай вам бог такую муку…

   А он все стоял и стоял, и вдруг понял, что сейчас он просто разревётся, безудержно, сам как ребёнок, оголенный, бессильный перед всем миром.  А ком в горле уже не давил, уже рвал его всего. Он сказал только одно слово: — «Простите…» и вышел из класса.

    А выйдя в коридор, он судорожно рванул галстук с шеи и бросил его на пол. Потом всё-таки всхлипнул и, шатаясь, вышел из детского дома…  и надолго исчез в мастерской Петровича.

                  Обнажённые души

                              «Ад пуст! Все дьяволы сюда слетелись…»

                                                                (Шекспир)                                                                                                                                                                       

   — Да вы даже и представить себе не можете, дорогой мой Лексей Валениныч, как прекрасно все это будет.

 — Ну полноте, Игорь Иванович, полноте. Вашими бы устами… А тревожно все-таки, не спокойно на душе то.

   — Да вы гляжу озябли никак. Шубку мою накиньте. Хороша шубка, ровно печь горящая. Егеря поднесли с последней охоты.

   — Хороша шубка ваша, объемиста, да не в размер поди.

   — Да в самый раз, в самый раз, душа моя. И обернет и нагреет. 

    Барин Игорь Иванович встал, сам вышел из гостиной и вернулся с шубой, вином и корзинкой. Шубой укутал гостя, да так, что только глаза и нос видны остались. Вино разлил в бокалы пухлые и один сунул в рукав шубы, где его схватили тонкие, длинные и цепкие пальчики дорогого, желанного гостя.

    — Да вы извольте, извольте, извольте… испробуйте, — приговаривал хозяин, — славное винцо, с моего виноградника, с крымского. Не обижайте, Лексей свет Валениныч, отказом. И с собой положу, в корзиночку, для супруги, и карбонатика егерьского последнего, небось помнит она карбонатик мой.

   — А как не помнить, как не помнить, кормилец, до сих пор поклоны шлет, — Алексей Валентинович тоненько хлебнул винцо, выкатил и закатил глаза, показывая зрачками – вверх, насколько хорошо питьё хозяйское, — Ай да вкус, батюшка, дивная Лоза, прокураторская. Широко живете Игорь Иванович, красиво, привольно. И душа у вас широкая, необъятная, как матушка Россия. Конца и краю не видать.   — Ой, не видать, не видать… А за душу мою спасибо, вам… аж до слезы сказали. Сам за себя так не скажешь, не сподобно так. А и у вас душа-то обнаженная, ранимая, вверх смотрящая. Да за службой государевой черствеет она. Не дает размаху мундир тесный, пуговичками золотыми грудь давит. А я давно знаю – человек вы поэтический, трепетный и за цифрами казенными, да бумагами не спрячетесь и случись война какая, первым пойдете и на поле ляжете. Ведь ляжете?

   — Обязательно лягу. Самым первым и лягу. Да ведь и вы ляжете?     

   — Да прямо рядом с вами, батюшка, и лягу. Ни секунды не задержусь.

   — А мне бы хотелось так, чтобы вы жили. Чтобы я лёг, а вы жили. Дальше жили с душою вашей, обнаженною.

   — Да как же так, сударь мой? Вы стало быть с ляжете, а я жить буду?! Уж вы не обижайте, Лексей Валениныч. Ни за что я без вас жить не буду, а лягу непременно и не думайте даже, и не просите, не просите, не просите…

   — Да ведь, кто-то же остаться должен здесь. Это что же будет на Руси-матушке, если мы все поляжем. И такие люди как вы – остаться должны. Широкие, размашистые, а нам казенным за вас умереть и положено. И я, лично, за честь почту – умереть за вас и за Россию.

    — Ой, да что же вы удумали – за меня помирать? Господь с вами, не позволю. Это вы как хотите, а умирать без меня — не позволю. Вы в доме моем, в моей шубе, моё вино пьете и меня хвалите, а я вас умирать без себя отправлю. Я русский, я христианин в конце концов. Я рядом лягу и точка, и не возражайте, ради бога. Да мыслимо ли себе представить, что вы уже всё, а я всё еще… Как же я жить то без вас смогу? Как? Как? Как?!!!

   И пауза отчаяния повисла надолго. И долго не слышно было ни звука почти, только открывались где-то двери, да в окно залетал и поскрипывал по комнате шорох ветра. И оба барина вдруг тихонько заплакали, а потом сразу зарыдали навзрыд, и слышно стало, как кинулись их обнаженные души в объятия друг друга. А потом, наплакавшись, суетливо и нежно прощались, и гость вежливо отказывался от корзиночки с винцом и карбонатиком, а хозяин-таки умолил и настоял таки.

    В том же городе, но в другом большом доме, не так, чтобы и сильно далеко, немолодой уже потомственный офицер, в звании, по прежним временам соответствующем званию статского советника, в котором служил последнему императору его прапрадед в тайной канцелярии, еще раз с искренним филологическим удовольствием перечитал стенографию разговора главы крупнейшей в России нефтяной компании с одним бывшим уже министром и аккуратно подшил её в папку с коротким названием – «Дело».

                              На закате

                                  

(Пусть резвятся… Я погрею…)

       Закат здесь всегда разный и безмолвный. И это хорошо, это правильно. Даже если шумит море и покрикивают птицы, это к нему не относится. Он сам по себе. Его безмолвие абсолютно, и оно не равнодушно. В отличие от большого и молчаливого, которое пугает, огромное и безмолвное окутывает и даже ласкает. 

      Когда доктор перестал воспринимать себя как отдельно мыслящую единицу, его стали посещать мысли умные и красивые. Сначала пришли умные, потом пролились красивые и он перестал лечить и одиноко зажил, с удовольствием выкашивая траву и собирая фрукты на своем участке. К нему по привычке приезжали люди, считающие себя пациентами. Он их по доброте своей принимал, выслушивал, говорил умные, нужные слова и ставил банки. Потом провожал, а провожать он любил больше всего, и напутствовал всегда одинаково, что-то вроде того, что, мол, «всё под небесами», или «как бог даст», а про себя думал, что черт его знает, как оно там вообще все устроено, и что любая болезнь, рано или поздно все равно кончится, так как ей и суждено кончится, не смотря ни на какое лечение.  Денег за свои действия он никогда не просил, а если оставляли, то и не противился, справедливо считая, что нельзя обижать больного отказом, тем более, что сам больной наивно полагал, что оплата каким-то образом содействует выздоровлению. И что интересно, люди выздоравливали, если и не окончательно, то все-таки им становилось лучше и легче. Почему это происходило, никто не понимал и меньше всех сам доктор. Нет, он, конечно, всё делал осмысленно, многое зная о кровообращении, о воздействии на определенные точки на теле, о химических и физических процессах внутри больного, но он также точно видел, что в одном случае его усилия благотворны, а в другом те же самые усилия могут быть бесполезны и даже разрушительны, и все зависит от самого пациента, от того, где, как и с кем он живет, кого любит, на кого гневается и что тревожит душу его. И ясно понимал доктор, что именно здесь, в области чужой души, он помочь бессилен, долгие годы наблюдая метания души собственной. И что оно такое – душа? Как она болит? И что ее лечит?

   Потом появилась баба. Баба как баба, молодая, здоровая, считающая себя больной и несчастной, как и множество других молодых и здоровых баб, про которых хорошо сказал шолоховский казак: «Жеребца бы ей со станичной конюшни! Жеребца бы!». Не до конца излившееся материнство требовало самца для продолжения рода и создания семьи. И как любое молодое, требовательное желание оно представлялось ей истиной в конечной инстанции и, в принципе, таковым и являлось. Но только для нее. Непонимание мужчинами ее истины и желания воспринималось ей как обычная духовная недоразвитость сущности, и не озлобляло ее, а толкало на мессианство спасительницы. И была она добра и сексуальна. Очень добра и очень сексуальна. До тех пор, пока ее кто-нибудь сильно не разозлит.

   Баба появилась под благовидным медицинским предлогом, а, в общем-то, излить душу и к душе прислониться.

  Справа от доктора жил сосед Вася. Музыкант и алкоголик. Музыкантом он был давно, а алкоголиком недавно и теперь пил с тем же рвением, с каким в молодости бил по струнам, а то и похлеще. Во хмелю он, иной раз, все же брал гитару и орал на какой-то свой, очень тяжело-роковый мотив:

       В наших жилах кровь, а не водица.

       Мы идем сквозь револьверный лай,

                              Чтобы умирая воплотиться,

                     В пароходы, строчки и другие добрые дела.

          Вау, Ва… you in the army now,       

                      …. In the army…. Now….

   И ронял голову на женский изгиб деки, обнимал ее и засыпал, так и не воплотившись ни в пароходы, ни в строчки. А других

добрых дел за ним и вовсе не числилось.

   Так они и жили, казалось бы, по-разному, но дышали одним и тем же эфиром, каждый день кушали, справляли нужду, разговаривали, грустили и радовались. Днем их грело солнце, вечером кусали комары, а ночью мерцали звезды, очень яркие над Таманским полуостровом, в недавней древности именуемом Тмутараканью. Из этой Таракани когда-то давно уехала в Москву дочка местного князя Марина и стала второй женой четвертого Ивана. Потешила грозного царя-батюшку немного и растворилась в одном из монастырей. И, казалось бы, никакого отношения эта история к нашей троице не имеет, однако – поди, знай, как оно там в этом эфире все цепляется друг за дружку. Место то же, да время другое. А кто его, это время мерил? Кто стоял со свечкой и песочными часами, и раз в столетие переворачивал? А никто не стоял. Нам сказали, и циферблат в морду сунули, чтоб наглядно поверили. Щелкнула секундная стрелка, и все – нет секунды. А куда она делась? Говорят – «Прошла». Но ведь прошла – не исчезла…  А коли ходит, то может и вернуться, или просто встать постоять.

     Утро у них было разным и у каждого одинаковым. Доктор спал, потому как ложился всегда поздно, вдоволь насмотревшись на звезды в телескоп. Баба доктора сидела на траве в лотосе и тянула в разные стороны разные суставы. Вася либо похмелялся, либо искал чем похмелиться, и, надо отдать должное его утреннему красноречию, всегда находил.

    С точки зрения социального общества все трое были бездельники. На что они жили, смотрели в звезды, тянули суставы и похмелялись, точно известно не было. По сведениям бабы Шуры, их соседки напротив, у доктора и музыканта была где-то, какая-то недвижимость, отданная в аренду, и якобы арендаторы даже исправно платили.  А докторская баба имела в большом городе какой-то маленький бизнес, который ее присутствия особо не требовал, хотя она туда иногда уезжала и возвращалась озабоченной. Впрочем, слова бабы Шуры весили гораздо меньше самой бабы Шуры, но ей приходилось верить, так как другими сведениями поселок не располагал и версию с арендной платой проглотил, оставив в ротовой полости привкус зависти и недоверия.

   Доктор и Вася были похожи. В молодости светловолосые, теперь седые, глаза имели голубые. Докторица, так её тоже будем называть отличия и разнообразия ради, носила карие. Она была стройна, очаровательна и вертлява, как домашняя мартышка. В магазинах и общественном транспорте она весело и непринужденно общалась с чужими. Доктор с чужими был подчеркнуто вежлив, а Вася иногда грубил. Чужие в их компанию тянулись, даже подходили близко, но войти не могли, даже если дверь нараспашку. В последний момент останавливались на пороге и уходили, как будто порог был Рубиконом, а до Цезаря чужие не дотягивали.

   Земля нынче устроена так, что у всех чужих есть другие чужие, и у всех своих есть другие свои. Поселок, надо сказать, был приморским и летом в него входили многие очень разные и покрывали местное население как бык овцу, придавливая численностью и многообразием. Пикантность всех приморских поселений состоит в том, что местные приезжих презирают, дают им обидные клички, типа «сдохи», «отдыхашки», «ложкомойки» и прочие, но жить без них не могут и всегда с вожделением ждут. Летом наступает момент единения местных. Они друг друга узнают на улицах и смотрят друг на друга почти с любовью. Приезжие отвечают адекватно, справедливо считая, что кто платит тот музыку и заказывает. Местные лихорадочно продают все, что можно продать, стараясь внушить захватчикам, что не все продается за деньги. Туристы все понимают и торгуются отчаянно.

    Уже давно, ох как давно, отдых человека из ежедневной медитации скукожился в годовой отпуск, когда надо выпить и отлюбить всё, что возможно отлюбить и выпить. И до осени над побережьем висит аромат перемещения капитала, летают чайки, кричат и гадят вниз, не разбирая своих и чужих, местных и приезжих.

     Но всех их, своих, чужих, местных и приезжих всегда объединяло одно, огромное и мощное – Великий и Могучий Русский Язык. И прозорливые классики завещали нам его беречь. Ох как правильно завещали, потому что имея это огромное, мы все, и свои, и чужие, можем договориться обо всем. Сможем и продать, и купить, и даром отдать, если правильно скажем и услышим. А мы, пользуясь этим божьим благом каждый день, даже не подозреваем о его огромности, нежности и ранимости. И если представить себе эту великую сущность хотя бы и яблоком, то слова, предложения и прочая филологическая дребедень будут только кожурой, тонкой и красивой, а само яблоко, его соки, мякоть, жилы и семечки, из которых прорастут другие яблоки, останутся скрытыми от глаз и вкуса, пока не надкусишь яблоко и не вольется аромат его в полость, в ум и душу. А надкусив и испробовав его, ты чувствуешь не вкус кожуры, а вкус всего яблока и тогда живешь, поёшь и думаешь им.

    И не хочется, возлюбленный читатель мой, а как тут без политики. Когда последний раз покупал ты яблоко с червячком? Да никогда, если ты юн или хотя бы молод. Нет их в нынешних яблоках, красивых и воском покрытых, потому как червяк в настоящем яблоке живет и в гадость эту гламурную не полезет. А потому – жуй воск, впивай мульти сок и пиши любимой смс «ты где» и «перезвоню», и имей два ответа на любой вопрос – «да» и «нет», без тонкостей и нюансов. И меняют нам буквицу на кириллицу, кириллицу на латиницу, кастрируют мозг, поганят душу и стреляют в русскоговорящих…  «and whisper words of wisdom – let it be…»

    А Вася, похоже, уже допивал свою цистерну, ту, которую бог отмерил всем истинно пьющим. Тут надо понимать разницу между просто повседневно пьющими и фанатами своего дела, можно сказать адептами. Просто повседневно пьющие, так называемые «нормальные» люди, живут с постоянным присутствием алкоголя в крови, то большого, то малого, но действительно повседневного. А чтобы присутствие этого дурмана было постоянно, умные люди-паразиты придумали праздники и традиции эти праздники отмечать. Начиная с Нового года и до Католического Рождества, которое почему-то отмечают и не католики, в каждой стране можно видеть по календарю, как регулярно выпивают и похмеляются граждане.

     Теперь о муравьях. Истребить муравья весьма и весьма трудно. Даже если сжечь муравейник, несколько выживших муравьев, все равно соберутся, размножатся и построят новый. Продуман и построен муравейник так, что покорить его практически невозможно. Там очень четко распределены права и обязанности. Боевые муравьи-мужики налетят толпой и завалят любого неприятеля, и даже искусают морду и задницу медведю, не говоря уже об остальных лесных обитателях. Работяги муравьи обеспечат кровом и пищей, а бабы-муравьихи нарожают потомство. Казалось бы, вот оно – идеальное общество и крепость неприступная.

     Ан нет. Есть у нас методы на Костю Сапрыкина. И появляются такие, хитрые сами себе, жучки Ломехузы. Они проникают в муравейник и откладывают там до кучи и свои личинки. А личинки, подрастая, жрут с удовольствием и большим аппетитом потомство самих муравьев. Теперь вопрос – а куда смотрят бойцы и почему терпят мамаши? А ответ очень простой и очень человеческий. Ломехуза всегда готова ножки раздвинуть и предоставить муравьям вылизывать свои трихомы, с которых сочится жидкость очень на спирт похожая. И муравей-боец, прячет меч в ножны и бухает день и ночь, напрочь забывая устав караульной службы. Туда же подтягиваются и работяги, а потом и мамаши. Ничего не напоминает?

   А хитрый жук-паразит, пока дружный муравьиный коллектив спивается, безнаказанно жрет и потомство, и самих алкашей. И все – нет муравейника. А так, как сами ломехузы ни черта построить не могут, они перебираются в следующий муравейник и в короткий исторический промежуток приканчивают и его. Опять ничего не напоминает?

  Вася, можно сказать, был алкоголик-камикадзе и свою Ломехузу пил самостоятельно. Муравейника он не построил и потому принимал спиртовой удар в одиночку. Удовольствия от битвы он давно уже не получал, а тупо рубился на смерть, смутно понимая, что обречен и надеясь только на чудо. По утрам, когда добирался до душа, он стоял под прохладными струями и шептал: «Водица, водица, дай мне излечиться» И это было его единственной молитвой все последние годы. И еще он часто не молился, а просто разговаривал с ним, неведомым. «Господи, — говорил Вася, — я уже понял, что сам никогда не смогу. Забери мою волю, да и ее уже и нет совсем, одни понты… и поступи со мной как считаешь нужным, хочешь дебилом сделай, хочешь калекой, хочешь убей, только освободи от всего этого кошмара. Я уже пить не могу, не хочу, а все равно буду, пока ты меня не ухайдокаешь как-нибудь… Чего ты со мной возишься? Давай уже, либо туда, либо туда… и сверху лёд и снизу, маюсь между…» Он даже плакал иногда от этих мыслей. Искренне, в одиночку.

   Потом шел, находил, приносил домой, включал телевизор и пил. И смотрел какую-нибудь мыльную хрень, умилялся и опять плакал над чужой несчастной судьбой, или смеялся вместе с чужим весельем. Так шли и шли дни. И ночи мало отличались. Пока не случилась клиническая смерть и докторская баба.

  А дело было так. Очень поздно вечером, Сирена, а именно так странно называли бабу доктора (причем никто из соседей не понимал, было ли это имя собственное или кличка, каким-то образом уцепившаяся за девицу), возвращалась из большого города, где она вдоволь наобщалась с цифрами и была раздражена и возбуждена.  Въехав в поселок, она как всегда расслабилась и сбила Васю. Ну как сбила, зацепила слегка бампером на повороте, когда Вася буквально вывалился из темноты тротуарного кустарника. И скорость-то была маленькой и до дома рукой подать, а тут на тебе, Вася. А Вася упал и, то ли сознание потерял, то ли уснул, непонятно. Другая какая, может и проехала бы себе дальше, но не она. Сирена была действительно девушкой сердобольной и спасение мира во всех его проявлениях считала своей врожденной миссией.

  Два последних года, оставшись после смерти мужа одна, она, потеряв опору, кидалась в разные стороны, пытаясь понять и найти себя в новом пространстве. Пространство это оказалось настолько широким, непонятным и даже враждебным, что Сирена в каждом новом встречном человеке искала друга и союзника, а может даже и судьбу, и любой встречный мужчина мог стать мужем, а любая женщина подругой, и она искренне шла им всем навстречу, и была добра ко всем, пока все они это заслуживали.

  Выскочив из машины она кинулась к лежавшему и как-то сразу поняла, что тот живой. Растерялась она только на мгновение, но потом действовала осознанно и решительно. Кое-как запихала она неподъемного Васю на пассажирское сиденье, захлопнула дверь и поехала, почему-то не в дом доктора, что казалось бы самым разумным, а к дому Васи, благо рядом. Там она опять, перенапрягая свое худенькое, но жилистое тело, вытащила его из машины, практически на себе занесла во двор и уложила на кушетку в летней Васиной беседке. И уже тут Вася почему-то умер. Она это поняла сразу, также точно, как поняла на дороге, что он еще жив.

  Есть люди, которых ужас сковывает, а есть люди, которых ужас заставляет действовать. Ужас, охвативший в первое мгновение Сирену и в долю секунды высветивший все детали смерти мужа, погибшего в автомобильной аварии, и даже подробности похорон и лица родственников, в следующее же мгновение заставил сделать все, что и нужно делать в эти секунды. С треском разлетелись пуговицы, когда она рванула его рубашку. Приложив ухо к груди и не услышав биения сердца, Сирена запрыгнула на Васю, сложила руки и стала по всем правилам делать искусственное дыхание. Три четких толчка и рот в рот. Три толчка и выдох в рот. И, казалось, что прошла уже вечность, а Вася все не оживал, он также безвольно раскачивался под толчками сжатых женских ручек. И уже остервенилась докторская баба, уже лупила его кулаками и наконец, сцепив руки мощно ударила его по сердцу и впилась в губы. И вдруг почувствовала, что он отвечает и отвечает не так, как выскочившие из смерти утопленники, а отвечает, как мужчина. Он стал ее целовать, и раздвинув губы, настойчиво вошел языком ей в рот и, наконец, задышал. И внезапно, сидя на нем, она ощутила его мужскую эрекцию. И она подыграла ему, сначала в целях реанимации, а потом уже и сама, возбудившись и дорвавшись, вдруг сорвалась с катушек и устроила воскресшему такое небо в алмазах, что бедолага чуть не умер опять. Но, слава богу, не умер, а просто уснул, сразу же, как только кончил. Сирена голая, еще долго лежала рядом и вздрагивала от непрестанных накатов, чуть не судорог, пытаясь понять, что это такое было и, впервые чувствовала себя полностью удовлетворенной женщиной и спасительницей. Потом оделась, сходила в машину взяла сигареты и бутылку коньяка. Вернулась, укрыла Васю одеялом, села, выпила стопку и закурила. Её потихоньку отпускало. Она посмотрела на спящего мужчину и, внезапно, поняла, что утром он проснется и даже не вспомнит ничего из того огромного, что с ним, да и с ней произошло. И, вернувшись в спасительный цинизм, подумала: «Да, подруга, нашла труп, оживила и трахнула. Где же вы мужики, настоящие, живые? Что мне, всю жизнь с трупами возиться?!» И даже посмеялась немного. Потом докурила, перегнала машину и вошла к доктору.  

   Доктор не спал, он ожидал Сирену и думал: «Интересно, расскажет или нет»? а она думала: «Знает или нет»? и оба промолчали. С чердака доктора, где стоял телескоп, имелся роскошный вид как на звезды, так и на Васину беседку, и весь процесс реанимации был виден невооруженным глазом лучше, чем яркая сторона луны в телескоп, и к тому же интересней для наблюдателя.

  Надо сказать, что доктор и Сирена не были любовниками в общепринятом смысле этого слова. Да, иногда они спали вместе, но если для Сирены это было живой реальной частью жизни, то доктор эту жизнь по большей своей части наблюдал и как-то старательно в ней не участвовал. Порой эта жизнь и его цепляла, и даже злила, но и на злость свою он потом смотрел со стороны и приживаться ей не позволял. Так и тогда, когда оторвавшись от телескопа доктор увидел всю медицинскую неприглядность последнего акта реанимации соседа, он, конечно, ощутил знакомые уколы ревности, и даже разозлился, но потом, по привычке отправив все эти язычки пламени в сектор наблюдения, как всегда подумал, что ничего нового, все это уже было, а стало быть все это имеет своё право на жизнь и ко мне уже мало относится, и кто я собственно такой, чтобы мешать, либо осуждать.

  В свои далеко за пятьдесят, он был красив и по-прежнему притягателен, а его природная интеллигентность, начисто потерянная нынешним поколением мужчин, всегда неотразимо действовала на женщин, ошибочно полагавших его легкой добычей. Он уже давно не был ни добычей, ни охотником. Помимо этого, музыкант и алкоголик Вася ему был даже симпатичен и чем-то напоминал его самого раннего, когда-то тоже сильно пьющего и поющего.

  Звали доктора Слава, и это было его настоящим именем, а не придуманным и не кличкой, и имя это ему очень шло. И даже не потому, что в них явственно слышались Правь, Славь и Явь, звуки для доктора не пустые, но и явно присутствовало английское «Love», а язык этот Славе был знаком, и он долгое время им пользовался в повседневной жизни.

 Закончив медицинский ВУЗ в Советском Союзе, Слава сначала убежал к скандинавам, а потом его и вовсе понесло по англоязычным странам от Южной Африки и до Америки. Как и многие другие молодые люди, получившие хорошее, бесплатное, советское образование, он сам Союз сильно не любил, во многом правильно считая всю систему отсталой и прогнившей. А вдоволь на общавшись с Питерской десиденщиной, он покинул страну ярым антисоветчиком и долгое время таковым оставался, пока Союз не рухнул и не пришло на его место и вовсе нечто неприглядное, злое и тупое. Все это злое и тупое он счастливо пересидел за границей, а потом, неожиданно вернувшись, сильно захотел поучаствовать в улучшении человеческой природы родного, все-таки, отечества. Он что-то организовывал, куда-то ездил, с кем-то встречался, о чем-то вещал, и даже что-то обертонно пел, пока один его знакомый, мнением которого он дорожил, не схватил его поперек туловища и не приземлил в старом родительском доме этого самого приморского поселка, по местному обычаю именуемом станицей. И слава богу, иначе неизвестно куда бы занесло доктора в его простодушном рвении всем помочь. Тот же мудрый человек путем нескольких несложных операций с недвижимостью обеспечил Славу арендой и тот, наконец, отцентровался и спокойненько, медитативненько зажил на холме в саду, заботясь о приблудной кошке больше, чем о процветании подотчетного человечества.

   Мозг у доктора был настолько уникальным, что если бы он до сих пор верил в академическую науку, то наверняка завещал бы его какому-нибудь медицинскому учреждению. Он помнил и мог легко жонглировать миллионами фактов, цифр и имен, слегка при этом заикаясь, как будто перебирая и выискивая в голове нужные файлы. Теперь же, в тишине и покое собственного дома эти, нажитые долгим путем файлы, наконец, обрели стройную систему и, как выяснилось, не зря наживались. И когда через какого-нибудь гостя возникал в пространстве дома вопрос, то без особого напряжения появлялся и ответ. Мозг без усилий мгновенно сканировал файлы, смешивал информацию и артикулировал единственно возможный правильный ответ. А когда требовалось подключаться к первоисточнику, волосы на руках вставали дыбом и скачивали недостающие знания напрямую из ноосферы. Всего делов-то. Волосы на голове он брил и правильно делал, потому как если бы поднимались и они, то, конечно, информации было бы больше, но выглядело бы это ужасно.

  Вот такой вот забавный треугольник сложился в мирной, приморской станице. Но треугольник сей был только в голове у Сирены, потому как Вася, проснувшись, реально ничего не помнил, а доктор вообще был не углом, а кругом или сферой.

  А Вася, проснувшись на рассвете, обнаружил себя голым под покрывалом и не удивился. То, что было вчера он не помнил ни сантиметра, а потому быть могло вообще все, что угодно, он к этому привык и даже не напрягался вспомнить, заранее зная, что воспоминания эти явно будут нехороши, а возможно и неопрятны. Но само утро было иным, совсем не таким как обычно. Во-первых, не болела голова и в теле присутствовала легкость. Он без усилий присел на кушетке и даже потянул в стороны руки. Хорошо! Здорово! Во-вторых, на столе торчала свечкой, едва пригубленная, бутылка коньяка. Ничего удивительного в бутылке коньяка на утреннем столе, конечно, не было. В любое утро, любое количество бутылок могло и присутствовать, и отсутствовать. Удивительно было то, что коньяк был слегка пригублен и оставлен до утра, а такого в Васиной жизни не случалось. Содержимое бутылок до утра никогда не доживало, независимо от его физического состояния. А тут и коньяк живой, и Вася бодрый. Рядом с коньяком на столе лежали сигареты с тонким фильтром, а из пепельницы торчал окурок с губной помадой. Пригубленный коньяк, подкрашенный окурок и собственная нагота явно указывали на женщину. Он приподнял покрывало, внимательно осмотрел спящего Его и, как и бессмертный директор варьете Степа Лиходеев, ничего не понял. На всякий случай сходил в дом, обследовал все комнаты, потом двор, гараж и даже заглянул в колодец. Никого. Ни живой, ни мертвой. Ну, и слава богу, задумываться не хотелось, а со стола манил коньяк. Но Вася, почему-то сначала пошел в душ. Там весело помылся и даже забыл пропеть свое обычное «водица, водица…».

     Вытерся, оделся и, торжественно, вернулся к коньяку, терпеливо ожидавшему его в беседке. Присел на кушетку, закурил и стал осматриваться. Все на месте, все привычно, но что-то не так. Что-то изменилось в нем, но Вася этого еще не понимал и старался найти, пресловутые десять отличий в картинке. А в картинке центральной фигурой был коньяк и коньяк, как будто бы что-то требовал, и Вася знал — что. Они друг друга понимали и обычно желания их совпадали. И Вася потянулся уже было к бутылке, но вдруг рука застыла на полпути. На тыльной стороне ладони появилось крупное коричневое пятно и, подняв вверх голову, Василий увидел наглые глаза, только что нагадившей ему на руку вороны. Ворона вполне по-человечески ухмыльнулась и улетела, а Вася пошел в дом мыть руку.

  Вымыв руки, он взял в кухне мусор и поперся через целый квартал к мусорному баку. Вернувшись обратно, на кухне зарядил в ведро новый пластик и неожиданно начал мыть посуду. Вымыл, подошел к окну, снова посмотрел на коньяк и начал готовить завтрак. Почему-то решил запечь в духовке овощи. Красиво порезал баклажаны, болгарский перец, молодую картошку. Сделал частые надрезы, посолил и художественно посыпал луком, укропом и специями. Подумал и положил на каждый овощ по ложечке сметаны, потом еще подумал и воткнул в каждую белую лужицу листики петрушки. Все это аппетитное и красивое запихнул в духовку, выставил правильную температуру и рванул в погреб за компотом. Возвращаясь с двумя банками домой он старательно не смотрел в беседку, как будто перед коньяком ему было стыдно.

  Пока запекалось и пахло вегетарианство он пропылесосил весь дом и поменял в спальне белье. Только один раз он выключил пылесос и подошел к окну, проверил – коньяк стоял на месте и глазел на него звездами. Вася вытянулся в стойку смирно и отдал коньяку честь, потом сказал: «Ну, ну…вольно…» и вернулся к уборке. За час, пока готовилось жаркое, он совершил генеральную уборку всего дома, тогда как прежде на это уходил целый день и неделя подготовки. И все окончательно смешалось в доме Облонских, когда он празднично сервировал стол, вилки слева, ножики справа и переоделся к обеду во все чистое. Хотел было еще и помолиться, но вместо этого сходил в беседку, принес коньяк и водрузил его во главе стола. Потом налил себе компоту в бокал для шампанского, взял в руку, посмотрел на коньяк и сказал: «Ну как-то так, брат. Прости, если что». Отставил мизинец далеко в сторону, залпом выпил и принялся трапезничать, поминутно похваливая вслух себя и блюда. Закончив обед, он тщательно вымыл посуду и впервые в жизни вытер ее новым полотенцем. Потом он переоделся к кофе, окончательно понимая, что сходит с ума.

  Василий знал, что ночью произошло нечто важное. Такое важное, что теперь его жизнь изменится и что изменения эти он ждет и боится. Что именно произошло он вспомнить так и не смог, догадываясь, однако, что событие связано с коньяком и ночной женщиной.

  Приступы подобного сумасшествия случались с Васей и раньше, но чаще во хмелю. В такие минуты он начинал думать о России и о себе, и находил, что они очень похожи. Большая, неловкая страна тоже, казалось ему, не находит своего исконного места в жизни и в мире, и тоже все время кидается в крайности. И если пьет, то океанами, а если бросает, то начинает есть только овощи, напрочь отвергая врожденные навыки воина и охотника. То начинает любить всех без разбору, то ненавидит всё и себя в первую очередь. И чтобы возродиться заново ей нужно обязательно умереть. Не поболеть, а именно умереть, вплоть до остановки сердца. И здесь он снова подумал – а что же было ночью? И простые повседневные слова «смерть» и «рождение», то есть жизнь и представились ему главными событиями этой ночи. Но что именно и как именно все это произошло он вспомнить не мог, как ни напрягался.

   Он опять посмотрел на бутылку коньяка, по-прежнему возглавляющую стол, и подумал: «А ведь я свободен». И тут же испугался. Он, всю жизнь исповедующий свободу, вдруг сильно перепугался, когда в первый раз отчетливо понял, что он сегодня, сейчас реально свободен. И вся эта, почти осязаемая, громада свободы вдруг обрушилась на него и придавила бесчисленными вопросами – как свободен? В чем свободен? От кого свободен? И что же теперь делать?

   Снова взгляд на коньяк и простая, пронзительная мысль – «да ведь я не пью», сразила его напрочь. Но ведь как же так? Если я свободен, то я свободен во всех направлениях – захочу выпью, захочу не выпью. Запретов нет! Нет правил! Это свобода! Но если запретов нет, то какого хрена я полдня танцую этот танец вокруг одной несчастной бутылки, делая вид что она ничего не значит? Чего я от нее бегаю? Я же свободен, я не боюсь.

  И с криком «Врешь, не возьмешь!», он схватил бутылку и, не церемонясь, глотнул прямо из горла. Коричневая жидкость взорвалась ярким пламенем во рту, он покачнулся и ясно увидел над собой белый потолок больничной палаты, который начал сворачиваться полукругом и превращаться, то ли в тоннель, то ли в полусферу, а он напрочь привязанный к реанимационной койке, падает в этот тоннель, но почему-то не вниз, а вверх и истошно орет: «Держите, держите меня! Я падаю!!!» И тут же потолок перекрывает красивое, возбужденное лицо медицинской сестры с красными губами, в помаде того же цвета, что осталась на окурке в беседке. Губы раскрываются, он видит большой, влажный язык и она заглатывает его всего, и, о боже, как хорошо, как приятно там у нее внутри, во влажном и красном, и он теряет сознание.

  Очнулся Вася к вечеру. Он лежал на полу в кухне в чем-то липком и гадком. Приподнявшись на руках, он увидел разлитый по полу компот, смешанный с его рвотой. Коньяк, все также слегка пригубленный, аккуратно и отрешенно возглавлял стол, как свадебный генерал.

   Вася был очень слаб. Еле поднявшись он добрел до раковины и умылся холодной водой. Потом хватаясь за стены кое-как достиг спальни и рухнул на кровать. «Вот и вся твоя свобода, Вася» — подумал он и свернулся в жалкий калачик под одеялом. И потянулась обычная похмельная ночь в поту и полудреме.

   Утром он проснулся огромным, можно сказать безразмерным. Левым ухом он слышал Камчатку, правым Калининград, между ними огромными валунами катались внутренности, печень, легкие, желудок и сердце. Голова охлаждалась в Белом море, а ноги парились в Черном. И надо было жить дальше и гармонично собирать в свое, богом данное, тело все эти валуны-внутренности, уши, ноги, голову и сердце. И все это должно правильно и справедливо работать. И он обязан это сделать. И эта обязанность и есть его свобода.

  А за забором шла жизнь. Доктор спал, насмотревшись ночью на звезды и убедившись, что все они на месте и все они разные. Глядя на эти сверкающие миллиарды, он понимал и свою малость, и свою бесконечность одновременно, и ни капли не переживал от этой двоякости. Сирена тянула суставы в саду, все еще изредка вздрагивая при воспоминании о прошедшем и чему-то своему улыбалась. После ночи реанимации у нее исчезла складка на лбу, разгладились морщинки у глаз, а в самом теле и движениях появилась легкая женская округлость. Через дорогу баба Шура подметала двор и прикидывала сколько в этом году запросить за койко-место, чтоб не продешевить и не отпугнуть отдыхающего, и сколько это будет в долларах.

   А солнце, нежное, жаркое и неумолимое, выкатывало из-за деревьев и настойчиво предлагало полдень. Едва оттолкнувшись от рассвета оно уже приближало закат. А уходя после заката, даже не знало, что где-то наступала ночь. Для солнца нет ночи, нет рассвета и нет заката. Это все для людей. Пусть резвятся, хорошие мои. Я погрею.

                      Мир в хату. Вовчик.

      В тюрьме тоже люди живут – эта цитата, в том или ином виде, присутствует у любого классика русской литературы. Казалось бы зачем писать банальность, ну люди и люди, что тут такого, были бы звери жили бы в зоопарке. Ан нет, не банальность, есть тут нюансы именно в русском языке, потому как в России. Но об этом позже, коли сложится.

     Вовчик в тюрьму попал, как член ОПГ, то есть организованной преступной группировки. При этом он реально был юродивым. Какой-нибудь бес грамотный, дипломированный доктор, без труда поставил бы ему диагноз – сильное отставание в умственном развитии. Следователь же поначалу считал, что Вовчик косит на дурку, но уже после третьего допроса его перестали бить и запугивать, и стали задавать вопросы больше относящиеся к смыслу жизни, чем к уголовному делу и сильно задумываться над ответами. Дело в том, что он физически не мог соврать, а когда чувствовал, что вот этого говорить не надо, что словами своими он может предать и причинить зло своим друзьям-подельникам, ему становилось так плохо, что приходилось отпаивать водой и даже вызывать врача. То есть побои он мог терпеть и с улыбкой, а вот когда наступала необходимость соврать, то вместо слов у него изо рта шла пена.

     К бандитам он прибился случайно, когда работал подсобником в ресторане, который бандитам то ли принадлежал, то ли ими контролировался. Вовчик исполнял в кабаке все обязанности, которые начинались словом – «сходи». «Сходи, принеси… Сходи, купи… Сходи, помой…» Короче все, что не хотели делать другие, он шел и делал. Ему пару раз приходилось вывозить и закапывать в лесу трупы и делал он это с той же детской непосредственностью, с которой шел и мыл овощи к столу или посуду. Работал он за еду и жильё. Денег ему не давали, а если бы и дали, то он бы не знал, что на них купить, а если бы и купил, то явно, что-нибудь совсем не нужное. Если его посылали в магазин, то очень точно говорили название того, что надо купить, и заставляли повторять, потому как, если точно не скажешь, то он мог купить, что-нибудь только ради красивой упаковки.

    В хате Вовчик появился утром, получил «пальму» (верхнюю шконку) и быстро обжился. Ввиду своей не заискивающей услужливости был приближен к смотрящему, Ване Америке, и вечером уже «гасил солнце», закрывал картонкой лампу над дверью, и охотно рассказывал о своей жизни. Поначалу над ним даже посмеивались и пробовали поизгаляться, но смотрящий попытки быстро пресек, и этим, как бы взял его под защиту, а Вовчик защиту принял, и к Америке привязался, но все также без лести и заискивания, вроде как само собой. Его готовность помочь всем, и даже насмешникам, сначала удивляла, потом обезоруживала. Такой вот человек, Вовчик, очень добрый. Оно и на гражданке редкость, и в тюрьме, и просто по жизни.

   Решили в тот день забодяжить бражку-однодневку. Через баландёров Америка произвел нехитрый обмен и получил от Амбара (бригадира обслуги) маленький кусочек дрожжей за весьма приличную сумму. После вечерней проверки замесили мякиш из хлеба на теплой воде, добавили дрожжей и сахара, всё это герметично запаковали в целлофановые пакеты, и, назначенный грелкой Вовчик улегся на свою шконку и прижал продукт к животу. Его заботливо укрыли подушками и одеялом, и стали ждать. Ожидание бражки время особое. Все говорят о другом, но думают только о том, как оно там на животе у Вовчика происходит — бродит и пенится самый сладкий «запрет».

      В тюрьме много «запретов». Запретами является все, что может скрасить бродяге жизнь. Ступики (заточенные под ножик стальные ложки, полотно и т.д.), балалайки (телефоны), пулеметы (карты), зажигалки, не проштампованные книги и журналы, домашние одеяла и подушки, лишняя одежда, иголки, нитки, веревки, шнурки, ножницы, гвозди, шурупы, медикаменты, перец, соль, горчица и другие запрещенные продукты (на усмотрение режимки) и все остальное, что может понравиться или наоборот не понравиться режимке, на их же усмотрение.

     По большому счёту «запрет» — это то, что позволяет сидельцу чувствовать себя человеком свободным. И самый сладкий запрет – это брага-однодневка. Брага-однодневка – это не просто хмельной напиток. Это событие, когда лишенные всех прав и возможностей люди произвели и выпили самый страшный запрет – жидкость мутно-коричневого цвета, градусов 15-16. Вы скажите «Hennessey», я скажу – дерьмо. Сядьте в нашу гостеприимную тюрьму, добудьте ингредиенты, изготовьте, сохраните, выпейте и почувствуйте незабываемый вкус. Поверьте, вам понравится.

    Когда смесь на животе у Вовчика перебродила, ее надо было процедить и спрятать. Процедить не проблема, а вот спрятать… И спрятать надо так, чтоб пережить два шмона, утренний и вечерний.

    В то время в тюрьме ждали очередную проверку. Надо сказать, что тюрьма всегда живёт ожиданием проверки и наказания, как нашкодивший ребёнок. К этой проверке по камерам раздали баки для воды, хотя сама вода добывалась только из под крана, и особого смысла в этих баках не было, кроме того, что на них стояли инвентарные номера и они, баки, каким-то образом олицетворяли заботу о заключённых. Любая власть в любой стране копирует верховную и Россия не исключение. Если забота о подопечных прописана в документе, но исполнить эту заботу нет возможности, её надо изобразить. И бак, надо сказать, реально выручил.

   За последние несколько дней шмона все обратили внимание, что бак ни разу не осматривали. Видимо оттого, что он стоял на самом видимом месте, хранение в нём запрета исключалось само собой. И мы рискнули, и выиграли. Рядом с баком поставили вентилятор, который дул через бак в открытое окно. Брага была задраена в ведре, как батискаф перед погружением, установлена внутрь бака и сверху ещё укутана одеялом, но свободный дух, всё ещё бродящей браги, пробивался микрочастицами и мог быть унюхан стражниками. Благо стражники сами постоянно были источниками похожих запахов и родное внутри перебивало знакомое снаружи. К тому же бак заполнили водой, на случай если кому-то из осматривающих придет фантазия открыть краник. Пережив несколько минут в коридоре на корточках, в ожидании радостного режимного мата, мы вернулись в камеру в настроении банкета. И он состоялся.

  Стол был сервирован с особым шиком. Запрещенными ступиками сало и колбаса были порезаны более тонкими ломтиками, чем обычно. На стол пошло лучшее из общака и понемногу лучшего из личного. Брагу ещё раз процедили и аккуратно разлили по пластиковым бутылкам. Получилось две с половиной полторашки тёмно-коричневой жидкости. И началось застолье и разговоры.

  Разговоры в тюрьме очень похожи на разговоры в армии. И жизнь на воле там и здесь называют «гражданкой». Видимо оттого, что и там и здесь люди лишены гражданских прав и оттого, что «гражданка» всё таки женского рода, а стало быть – баба. А о чём ещё говорить молодым и здоровым мужикам?! Мы эти разговоры пропустим, и даже не потому, что литературно они не приемлемы, а потому, что тебе, мой редкий и умный читатель, не должно быть интересно всё это – кто кого, и как. Поверь на слово – ничего нового ты не узнаешь. А вот рассказ Вовчика про утку передать не премину. Там и сюжет-то не бог весть какой, а вот запало.

   Рассказывать Вовчик начал уже под конец застолья, почти под утро, когда все уже насквернословили вдоволь. Как-то тихо так начал, а урки замолчали и слушали. И прослушали историю до конца, все двенадцать человек за столом при тусклом свете, закрытого картонкой солнца.

   — А меня утка любила, — начал Вовчик, как бы продолжая тему, — а тесть не любил. Я утку Зяблик называл, а она отзывалась. Я как с работы иду, она бежит навстречу и крыльями машет, вот так.

   Вовчик встал и показал, как к нему бежит Зяблик и машет крыльями. И даже покрякал немного. Он называл утку то он, в смысле Зяблик, то она, в смысле утка.

    — Она так подбежит, я ему дам хлебушка и он рядом идёт до самого дома. А тесть меня не любил, почему-то. Дураком обзывал и даже говорил, что Ванька тоже дураком вырастет. А Ванька – мой сынок, ему тогда годик был с небольшим. Он ходить только начал, а Зяблик с ним играл, когда меня не было и ходить учил. Они по двору когда идут… смешные такие. А Зяблик всё понимал. Он мне навстречу далеко выбегал и мы пока идем разговариваем. Ну я говорю, а он слушает и крякает. Ну я ему, что на работе было, а он – «кря, кря…» А когда я уходил утром он меня провожал тоже далеко и не крякал совсем, просто рядом шёл.

     Он немного помолчал, будто вспоминая дом, Ваньку и как Зяблик его встречал и провожал.

    — А тесть, когда ругаться начинал я из дома выходил и шёл за огород. Я его не боялся, тестя, просто не хотел, чтоб он ругался. Я всё понять не мог, почему он ругается… И я иду, а он сзади кричит… Всё кричит, кричит, а за мной не идет. За мной Зяблик идёт. Ну он взял Зяблика и убил. Голову отрубил, когда я на работе был и его жена, тёща, суп сварила. А суп такой жирный получился, наваристый. Утка большая была толстая, — он даже как-то похвастался, что ли, тем какой толстый и наваристый был Зяблик, — потом помолчал и добавил, — а я мяса не ел… Нет не ел…

  Вот и весь рассказ. Зачем я это помню? Не знаю. Мы с Вовчиком потом много говорили. Он, оказывается ходил купаться из Краснодара в Джубгу, это километров сто пятьдесят, где-то так. Он просто ходил, пешком. Идёт, идёт, переночует где-нибудь, поест что-нибудь и дальше идёт. Придёт, искупается и обратно. Я спрашиваю:

  — А когда идёшь, что делаешь?

  — Молчу, — говорит.

  Мы как-то до утра просидели. О том, о сём. Он очень просто говорил о вещах важных, но я видел, что он не совсем понимает, о чём говорит. И я, под конец, не выдержал и спросил, в надежде на простую мудрость:

   — Вовчик, а что вообще в жизни делать?

      Он говорит:

   — Идти.

   — И что?

   — И молчать.

   Тогда я не понял, да и сейчас еще не до конца, но уже где-то рядом.  Может быть и пишу сейчас только для того, чтобы не выбрасывать слова на ветер. Может быть словам нужны не уши, а глаза. А может быть и глаза им не нужны. И, наверное, можно дожить до того, что и слова сами уже нужны не будут совсем. Зяблик, тесть, суп…

          Бухали два разведчика.

  — Да взять хотя бы и ресторан —  это противоестественно есть в ресторане.

   — Да от чего же?

   — Да от оттого, Сэмуля, что мы, всё-таки на очень большую долю есть именно то, что мы едим. А сейчас во всякой еде, и, конкретно, в нашей еде, — Иван ткнул вилкой в своё блюдо, — приняло участие большое количество людей, которых мы не знаем. В идеале, а мы с тобой уже битый час пытаемся построить идеальный мир, ты свою рыбу должен был поймать сам, собрать дрова, развести огонь и сам же приготовить. Только не говори, что это невозможно.

   — Не говорю.             

   — Вместо этого ее поймал японский рыбак, возможно потомок тех, кто пострадал от лучевой болезни в Хиросиме или Нагасаки, и он, вылавливая эту рыбу, даже не знал, слава богу, кто её есть будет. Потому, как если бы знал, он бы ей еще и в жабры плюнул. Потом её заморозили в японском морозильнике, который работает на газе, добытом на Сахалине, и отправили кораблём, построенном в Голландии и плавающем под флагом Филиппин, на Иракском мазуте, сюда в штаты. Водитель, возможно русский иммигрант по имени Саша, притащил ее в фуре в городскую морозилку, а оттуда её забрал китайский курьер и передал китайскому повару.  Короче, на долгом пути от океана до твоего желудка, этой рыбой занимались все расы мира, кроме, пожалуй, негров, которые генетически работать не могут и не хотят. Вы рабство, конечно, правильно отменили, только поздно, а когда отменили, то толком не придумали, чем их занять. Так вот, твою рыбу лапали десятки рук людей, которые тебя не то, что не любят, они тебя знать не знают и ничего хорошего от тебя не ждут, и ничего хорошего тебе не желают. Теперь эта рыба варится у тебя в желудке и превращается в твою кровь, в твои мысли и в твое дерьмо, и самым безобидным в этом коктейле может оказаться именно дерьмо.

     В аэропорту Сан-Франциско, в ресторане сидели два отставных разведчика Иван и Сэм. Иван в молодости служил в ГРУ, а Сэм закончил здесь же в Калифорнии школу военных переводчиков, прекрасно говорил по-русски, обожал Достоевского и Толстого, и часто летал в Россию к невестам. Правда никогда не женился, но летать продолжал, сначала по долгу службу, а потом видимо уже от души. Знали они друг друга уже лет десять и так уж сложилось, что Иван приезжал провожать Сэма, когда он в очередной раз летел к русской невесте. Поляну накрывал Иван, пили они исключительно водку и надирались иногда так, что один раз Сэм вообще не улетел, а в другой раз Иван улетел вместе с ним. В силу профессии ни один не верил, что другой уже в отставке и продолжали считать оппонента действующим шпионом, но тактично разговаривали на общие темы. А общих тем, в силу образования и начитанности у них было достаточно.  Само собой, основной темой были Россия и Америка — противостояние, общая победа, борьба и единство противоположностей, и тут уж каждый кулик хвалил своё болото и опускал чужое. И, когда Сэм выкладывал экономические тузы, Иван сразу же их крыл историческими и культурными козырями. Тут уж Сэму было воевать тяжело, так как он и сам знал и любил историю и культуру России, и неоднократно признавал, что за Иваном мощно стоят три богатыря Пушкин, Толстой и Достоевский, а его спину хиленько прикрывают Лондон и Твен. Он не однократно пытался подтащить в свою тусовку и Шекспира, но был высмеян и убедительно отвергнут.

   — Тогда почему, Ваня, ты со мной здесь сидишь, а не где-нибудь в Ясной поляне плугом землю ковыряешь?

   — Ленив я, Сэмушка, ленив и, как следствие, порочен. А вот ты не ленив, ты просто порочен. Ты гораздо порочнее меня.

   — Почему это?

   — Ты ведь опять не женишься, паскудник. Слетаешь, натрахаешься, или нашпионишь как сукин кот, и вернёшься восвояси, а там баба останется страдать и страна.

   — Не угадал ты в этот раз. Я реально жениться лечу. Уже и заявление подано, и день назначен.

   — Да ну! И кто невеста, и откуда?

   — А с твоей, Ваня, малой родины, с Краснодара.

   — Так чего ты молчал, лишенец?!

   — Да потому и молчал, что ты опять с подарками, да передачами полезешь. А мне твои подарки с шифровками возить, как-то не в кайф.

   — Слушай я устал уже говорить – не при делах я давно, да и никогда не был, как ты думаешь. Я сто лет назад на прослушке сидел на станции «Орион» срочником, а не как ты агентом вояжил.

   — Да не вояжил я агентом, остынь уже. Я такой же переводчик, как и ты.

   — Ладно проехали. Давай выпьем, что ли, жених?                    

   Сэм разлил водку по рюмкам, поднял свою и застыл в ожидании. Иван взял рюмашку, посмотрел на нее, потом на Сэма и сказал:

   — Не жди, что я скажу, что рад. Я ни фига не рад. Во-первых, ты увезешь нормальную бабу из нормальной страны и нарожаешь здесь америкосиков, хотя, возможно, свежая русская кровь – это единственное, что еще может спасти ваш гнилой проект. Но для этого вам нужно по роте псковских десантников в каждую деревню. Это единственный выход, но он вам не понравится. Не факт, что и десантники возбудятся на то, что увидят. Ты потому в Россию и мотаешься, что сам понимаешь насколько там всё основное лучше.

   — Во-первых, не согласен, сразу. Насчёт женщин спорить не буду, а насчет всего остального и основного – ты неправ, Ваня. И ты сам это знаешь. Доказательство этому то, что ты живешь здесь, и я не уезжаю к жене, а её сюда забираю. И она с радостью согласна.

   — Я не доказательство, а бабы дуры. И бабы наши сюда едут и здесь остаются потому, что страна ваша бабская. Не мужская страна, она под баб заточена и под меньшинства всякие. Здесь реально мужику прожить трудно и мужиком остаться.

   — А ты?

   — Ты же знаешь, я гражданство не принял, я на грин-карте сидел и сижу, пока назад не вернусь. А я обязательно вернусь, век доллара не видать. И ты это тоже знаешь.

   — А, кстати, почему ты гражданство не принял? Я давно спросить хотел. Вернулся бы себе на здоровье, ещё и пенсию получал бы американскую.

   — Я, когда анкету почитал на гражданство, то сразу понял – не моё. Я её порвал и в мусор выкинул.

   — А что там?

   — Ну да, ты же не читал, тебе не надо. А там есть два хитрых пункта, которые в меня не влезут ни за какие пенсии. Первое, что принимая гражданство, я отказываюсь от любого другого, не дословно, но смысл именно такой. Что-то вроде того, что признаю только американское. Ну это бы ладно, но там ещё один пунктик – тут уже дословно, — «я готов с оружием в руках защищать интересы Соединённых Штатов». А я не готов. Мне ваши интересы до фонаря – это раз. И второе, если вы реально с Россией схлестнётесь, я что буду с берданкой бегать и по своим стрелять?

    — А по кому ты тогда стрелять будешь?

    Они так и сидели с поднятыми рюмками и смотрели друг на друга, внезапно осознав в кого каждый из них будет стрелять, если, не дай бог, оно до этого дойдёт. Два немолодых, умных мужика, оба пустивших в своё время слезу над «Братьями Карамазовыми», оба любивших красивых русских женщин, оба свободно говоривших на английском и русском, оба любивших лихо выпить и закусить, любивших жизнь во всех её проявлениях, вдруг впервые, за всё время их хмельных весёлых бесед подошли к черте, за которой слетает шелуха образования и воспитания, дружбы и любви, и из глубоких корней ДНК, через черно-красную густую кровь вылазит страшный зов предков, готовых рубить мечами, можжить камнями, резать ножами любого кто идёт на дом, стоящий за спиной, в котором забились в погреб старики, дети и бабы. Это очень страшная черта. Та черта за которой твоя жизнь не имеет значения и всё решает только твоя смерть и воля.

  Они застыли, одной рукой всё ещё держа рюмки, а второй невидимо сжимая рукоятки мечей.

   Бывает в жизни каждого человека такое мгновение, когда в считанные секунды он проживает тысячелетний пласт своей личной истории. Это не объяснимо и, потом, когда оно проходит, рассказать невозможно. Поднимаются из могил тысячи твоих предков, каждый со своей судьбой, со своей любовью и ненавистью, и души их входят в твоё тело, и тело полностью подчиняется их зову, их требованиям и приказам. И там нет слов, там бешеная энергия уже отживших телами предков. Великое, страшное мгновение. И оно обязательно придёт, когда потребуется.

   Но не сейчас. Поживите пока.

   Они еще смотрели друг на друга холодными голубыми глазами, когда слегка сексуальный женский голос объявил из динамиков о том, что рейс Сан-Франциско – Москва задерживается на два часа. Как будто платок меж ними кинул. Попустило.

   — Ну что, будь здоров, Илюша Муромец? – двинул навстречу Сэм.

   — И вам не хворать, капитан Баттлер, — протянул руку с водкой Иван.       

   Выпили. Закусили. Улыбнулись наконец.                   

     — Давай ещё закажем, — предложил Иван, — два часа еще тебя терпеть.

     — Банкуй, — согласился Сэм, — только давай я заплачу.

     — Не рушь традиции, янки, побереги деньги и влей их в экономику моей страны, а я твою поддержу пока. Нам не впервой.

    Заказали ещё. Официант забрал приконченную бутылку, с удивлением посмотрел на почти трезвых шпионов, притащил новую, не удержавшись сказал: «Take care yourself, guys», убрался за стойку и оттуда с восхищением рассказывал что-то соратникам, тыкая в них пальцем и показывая пустую ноль седьмую тару.

    А интересное место – аэропорт. Лично мне напоминает чистилище и переселение душ. Улетают вновь преставленные и прилетают вновь родившиеся. А внутри суетится обслуга. Таскает чемоданы, проверяет документы и определяет какую душу куда. А в ресторанах сидят провожающие, улетающие, дети, взрослые, мужчины, женщины, иногда не пойми кто, и даже русские и американские пьяные шпионы, и дипломаты.

   А улетевшие новопреставленные где-то приземляются и становятся вновь родившимися, и начинают жить новой жизнью, таская в чемоданах старую.

   Интересно, как будут жить люди, если случится мировая катастрофа и выживут только те, что будут в самолетах? Одичают, наверное, потом как-нибудь соберутся, размножатся, эволюционируют и примутся потреблять, потреблять, потреблять, пока вновь не одичают. И так хочется спросить их, нас, всё ещё живущих, — ну чё вы такие тупые?!

   К середине второй бутылки разведчики уже сидели обнявшись рядом и читали стихи. Иван прочел своё из молодых про Краснодар.

  — Отогнув рубахи ворот,

    Я осматриваю город.

    Правда сердцу не отрадно,

    Или я немного сдал,

    Только кажется похабным,

    Злым и пошлым Краснодар.

    По кишкам вертлявых улиц

    Калом движется народ

    И трамвая харя, хмурясь,

    Массу россыпью везёт…             

   Сэм опять налил и сказал:            

    — Не любишь ты Родину, Иван.

    — Дурак ты, жених. Это раннее, а они всегда протестные. Возьми любого нашего поэта и сравни. По молодости все протестуют, а до старости глубокой не доживают. Видимо поэзия – часть протеста. Настоящий поэт без протеста не поэт. Когда кончается протест он умирает, или сам, или помогают.

     — А ты?

     — А я не настоящий. Так погулять вышел. Был бы настоящим уже бы сдох.

     — Хорошо, что не настоящий. Живи, Ваня, ты хороший.

     — И ты хороший Сэмуля… Я тебя не то, чтобы люблю… это неправильно… но я тебя уважаю, несмотря на то, что ты пиндос… но ты какой-то пиндос неправильный… вон, жениться летишь туда куда надо… Там сейчас хорошо, осень, красиво… Листья разные…

     — Там сейчас такая ж осень, — подхватил Есениным Сэм, —

        Клены листья в окна комнат,

        Ветки лапами забросив,

        Ищут тех, которых помнят…

       — Тебя там помнят, Ваня? — спросил Сэм.            

       — Не знаю. Наверное, помнят. Вернее, помнит. Одна точно. А я сволочь, Сэмушка, какая я сволочь. Если бы ты знал… Налей, выпьем.

       Сэм налил. У них как-то так повелось – платил Иван, а Сэм наливал. И очень хорошо они ещё сидели и даже спели тихо, почти мыча, как Штирлиц у камина. Прямо идиллия, весна сорок пятого. И так бы идиллически все и закончилось, дотащились бы пошатываясь до контроля, обнялись бы и расстались до свадьбы, кабы не фотография. И дёрнул же чёрт Ивана попросить показать невесту. И Сэм показал. Достал из портмоне фото и гордо протянул Ивану:

     — Вот смотри, Аннушка моя, с мамой, тёщей, по-вашему. Красавица моя, — он пьяно улыбнулся, и потянулся губами к фото.

     Но Иван отвел руку с фотографией и уставился на женщин, строго позирующих фотографу. Точно такая же фотография была установлена недавно на рабочий стол его компьютера и каждый день, начиная работать, он видел лицо своей постаревшей однокурсницы Лены и её, и его дочери Анны, которую он видел на бесчисленных фото, от рождения и до выпускного в его же Альма-матер и никогда, никогда ещё вживую.

      Вслед за криком: «Ах, ты падла, пиндосская…» влетел в лицо Сэму родительский кулак Ивана. Тесть мочил зятя отчаянно, а зять непонимающе отбивался. Был обрушен стол и родственнички вдоволь измазались всем недоеденным и недопитым, а когда из-под стола появилось измазанная кетчупом морда молодого, поднялся крик и, подоспевшая полиция, прервала, наконец, старинную семейную забаву.

      Тюрьма тоже интересное место. Там собираются все и вновь преставленные, и вновь родившиеся. Отвезли их, конечно, не в тюрьму, а что-то типа нашего КПЗ, оформили как положено и воткнули в камеру с Али бабой и сорока чёрными разбойниками. Двое белых в камере быстро сообразили, что к чему и выбрали единственно верный, всегда работающий путь – громко заговорили по-русски. Чёрное большинство спросило – откуда, ребята? …, получило ответ и, с почтением отстало. 

       Иван с Сэмом молча сидели рядом и тяжело осознавали обрушившееся родство. А над участком размахнув крылья и мигая габаритами улетел в Россию Боинг с пустым, без жениха, местом.

        Рано утром их отпустили, выдав все изъятое и заставив расписаться в журнале.

        Они шли по рассветному городу. Город подмигивал всё ещё жёлтыми светофорами и был пуст и прозрачен. Сэм шёл чуть впереди и чувствовал на себе взгляд Ивана. Хмель ещё не совсем выветрился и состояние было лёгкое, не больное. Слева показалась церковь, слегка спрятанная в цветущие кусты и красиво подсвеченная снизу.

       Иван остановился у церкви, перекрестился и окликнул Сэма:

       — Стой, лишенец, иди сюда.

      Сэм подошел, встал напротив лицо в лицо, и смотрел вопросительно. Чего, мол?

       — Благословения проси. Так положено.

       Они стояли и смотрели друг на друга, сначала изучающе, как будто первый раз видели, потом мягче, и, наконец, улыбнулись. Сэм протянул руку, Иван его обнял, крепко и к себе прижал:

       — Смотри, Аньку обидишь убью, понял, сынок.       

       — Да понял, я понял, — рассмеялся Сэм и добавил, — батя…

       Возле какой церкви это было я уже и не помню. Да и не важно это. Совсем не важно. А важно то, что родятся новые дети, и будет у них много друзей и родных, и если посмотреть на них внимательно, на малышню нашу всю земную, весёлую, живую, то можно же, наконец, понять, что они все братики и сестрички, и нет у них ни одной причины ссориться и убивать друг друга.

                            ДОГОВОР АРЕНДЫ.

            Господь Бог, действующий на основании собственных представлений о мироустройстве, именуемый в дальнейшем Арендодатель, и Человек, действующий на основании представлений Бога о мироустройстве, именуемый в дальнейшем Арендатор, заключили настоящий Договор о нижеследующем:

  1.      ПРЕДМЕТ ДОГОВОРА

 

  • Арендодатель сдает, а Арендатор принимает в аренду Тело, определенного пола, расы и размера, для проведения арендатором Жизни в соответствии с пунктами настоящего Договора, и добровольно принимает на себя обязанность плодиться и размножаться.

           1.2. Тело принадлежит Арендодателю на праве собственности.

1.3. Арендодатель передает Тело во временное владение и пользование без права выкупа в собственность.

1.4. Арендодатель гарантирует, что до подписания настоящего договора Тело никому не продано, не подарено, не заложено, в споре и под арестом (запрещением) не состоит.

  1.     ОБЯЗАННОСТИ СТОРОН

                                       2.1. Арендодатель обязан:

 

2.1.1. Передать Тело с определённой судьбой. Изменение судьбы полностью зависит от жизни Арендатора.

 В случае аварий, пожаров, затоплений, взрывов и других подобных чрезвычайных событий оказывать необходимое содействие Арендатору по устранению последствий указанных событий.

2.1.2. Акт приема передачи сопровождается видеосъемкой либо фотографированием передаваемого Тела.

                                      2.2. Арендатор обязан:

 

2.2.1. Использовать арендуемое Тело, а также прилегающую к Телу территорию, по своему прямому назначению, обеспечивая при этом соблюдение санитарных норм и правил противопожарной безопасности.

2.2.4. Содержать арендуемое Тело в надлежащем техническом состоянии и за свой счет производить текущий ремонт.

  1. ПРАВО СУБАРЕНДЫ.

  

  • Арендатор имеет право сдавать в субаренду арендуемое Тело Дьяволу.

 

  • В случае сдачи Тела в субаренду Дьяволу, Арендодатель самостоятельно увеличивает арендную плату в соответствии с объемом занятого Дьяволом пространства.

 

  • В случае сдачи Тела в субаренду Дьяволу Арендодатель получает право на применение любых санкций, вплоть до досрочного освобождения Тела Арендатором.

 

  1. ПЛАТЕЖИ И РАСЧЕТЫ ПО ДОГОВОРУ

4.1. Размер арендной платы за пользование Телом определяется только и исключительно Арендодателем исходя из собственных представлений о мироустройстве и даже из прихоти.

4.2. Арендная плата может быть изменена в одностороннем порядке Арендодателем.

4.3. Арендная плата вносится Арендатором ежедневно, ежечасно и ежесекундно.

  1. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ СТОРОН

 

             5.1. В случае просрочки Арендатором арендной платы Арендатор выплачивает Арендодателю пени в размере 100 % от суммы долга за каждый миг просрочки.

             5.2. В случае неисполнения или ненадлежащего исполнения своих обязательств Арендатором, договор может быть расторгнут в одностороннем порядке Арендодателем. В этом случае Арендодатель обязуется предоставить Арендатору Другое Тело. Состояния Другого Тела предоставляемого Арендодателем напрямую зависит от того в каком состоянии Арендатор оставил предыдущее Тело.

            5.3. В исключительном случае, когда Арендатор выполнил все пункты договора ему предоставляется возможность стать Арендодателем, что и является смыслом этого договора и всей жизни Арендатора.

  1. СРОК ДЕЙСТВИЯ ДОГОВОРА АРЕНДЫ

 

5.1. Договор бессрочен на усмотрение Арендодателя.

  1. РАЗРЕШЕНИЕ СПОРОВ

 

6.1. Все споры и разногласия, которые могут возникнуть между сторонами будут разрешаться путем выселения Арендатора из предоставленного настоящим договором Тела.

               6.1. Во всем, что не урегулировано настоящим договором, стороны руководствуются действующим законодательством РФ.

  1. ОБСТОЯТЕЛЬСТВА НЕПРЕОДОЛИМОЙ СИЛЫ

 

7.1.  Таковых, за исключением тупости Арендатора, нет и быть не может.

  1. АДРЕСА И РЕКВИЗИТЫ СТОРОН

 

АРЕНДОДАТЕЛЬ  — Бог              АРЕНДАТОР – Человек

 

Небо                                                    Земля

 

                                           

              Легкие платья из ситца.

     За одну неделю из моего телефонного списка ушли два человека, врач и музыкант. Врача звали Саша, а музыканта Сережа. И узнал я об этом из того же телефона, где они оба, не ведая друг о друге, жили долгие годы в алфавитном порядке. Мы редко созванивались, но я всегда помнил, что они там есть и можно выйти в «контакты» и, пролистнув несколько буковок, их найти, нажать вызов и поговорить. А теперь вот смотрю и думаю – удалять, не удалять. Удалять не хочется, как будто сам их вычеркиваешь из списка живущих, и я их оставляю, пусть побудут еще какое-то время, а потом, когда грусть поутихнет, они сами как-нибудь исчезнут. Так, очень долгие годы у меня в телефоне хранился номер Юры Лепехина, а потом, в очередной раз утопив телефон, я потерял и его номер.

    Когда умирают друзья-ровесники вместе с грустью, колышется в душе невольное довольство – я-то жив, а ведь тоже мог бы… И каждый умерший друг-ровесник помогает тебе жить. И ты тоже потом кому-нибудь поможешь.

    Весь день перед звонком-известием я страдал. Не то чтобы сильно, но мучился совершенно глупым вопросом отношений с женщиной. Представлял разговор с ней или, наоборот, с ней молчание, и мозг мой беспокойный подкидывал фразы, уничтожающие эти отношения совсем или наоборот их возвышающие. Каким важным, и каким страдательно нужным казались и предстоящий разговор, и предстоящее молчание. И вдруг – хлоп, звонок, короткий разговор, и все – полная ясность. Да как же ты до этого не понимал всю дешевую «важность» этих ваших «отношений» ?!

         «… смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать».

     В смерти есть легкость. И грусть по усопшему должна быть легкой, как платье из ситца. «Вы полагаете, все это будет носиться? Я полагаю, что все это следует шить».

    Духовой оркестр в солнечном осеннем парке, одетый в белое, красивые незлые старики и девушки в ситцевых платьях парами… раз, два, три… раз, два, три…раз, два, три…раз, два, три… раз… Вот идеальная похоронная процессия. Я бы себе хотел такую. И детвора за оградкой, с мороженным…

   Мой родной дядя, дядя Петя, под конец жизни стал женоненавистником. Он говорил:

   — Запомни, Ванька, баба – человек, когда она еще девочка или уже бабушка, а все что между, то от лукавого. Где черт не управит, там бабу пошлет.

      В любом застолье наступал момент, когда он, грохнув кулаком по столу, скрежетал зубами:

    — У, бабье… б….

     А рядом с ним, тоже подвыпивший, сидел юноша Саша, которого видел только я, и чокнувшись с дядей Петей, отвечал:

    — Я помню чудное мгновенье,

      Передо мной явилась ты,

      Как мимолетное виденье,

      Как гений чистой красоты…

    А я терялся, кому же верить – дядьке, родному по крови, или Саше, родному по духу, и соглашался с обоими.

    А мой лучший друг, Юра Лепехин, вообще всех своих девушек называл сестрами. Он приходил к нам в офис с очередной своей знакомой и говорил:

       — Познакомьтесь, это моя сестричка Леночка, из Кишинева.

    Имена девушек менялись, название города никогда. В его звучании слышалась нежность.

     Потом Юра умер, так ни разу и не женившись. А вот у Сережи и Саши остались жены и дети.

     Люди редко говорят о смерти, об отношении к смерти. Чаще о факте смерти. «У Коли мама умерла», — слышим мы и нам жалко Колю. «У Коли дочка умерла», — и нам жалко девочку, и Колю тоже. Нам напоминают, что в нашей войне погибло двадцать семь миллионов человек, и мы испытываем чувство близкое к гордости. Мы не можем ощутить горе от смерти миллионов, а ведь там среди этих миллионов очень много детей.

       Они уже все умерли – Юра, дядя Петя, Саша, Сережа и поэтический Саша тоже. Последнего убили из-за женщины. Жив еще мой хороший знакомый священник, отец Симеон. Он монах и женщин не знал совсем. Я иногда приезжаю к нему, отстаиваю службу и потом мы беседуем.

      Я как-то приехал с женщиной. Мы оба по очереди исповедовались, а перед отъездом, прощаясь, обнялись с ним. Сначала я, потом женщина. Когда она его обняла, он вспыхнул и покраснел, и сказал стесняясь:

     — Вам не надо бы… мне нельзя…

      А я заметил, что ему все равно приятно и потому стыдно.

     Они все женского рода – жизнь, смерть и женщина. А также – душа, земля и вода. А небо, оно – оно, средний род, неизвестность. Потому и царствие небесное – тоже неизвестно что. Все попытки установить царствие небесное на земле приводили к миллионам смертей. Не приживается оно здесь, у нас.

     Люди, которые пережили клиническую смерть, потом живут гораздо радостней и беззаботней. Стало быть, даже маленькое прикосновение к смерти дает основание так жить.

     Один мой знакомый, Вовчик, после клинической смерти ударился в беспросветное блудство. Он постоянно сидел в соцсетях и ему на телефон звонили десятки женщин ежедневно, и ежедневно он с кем-нибудь из них встречался. Встречи эти не всегда заканчивались постелью, но Вовчик ни капли не расстраивался, и был все также беззаботно весел при любом результате свиданий.

    Другой знакомец, Витя, наоборот целиком ушел в семью, стал много зарабатывать и с детьми проводил дни и ночи. Но он и зарабатывал, и детей растил также беззаботно весело, как Вовчик шлялся по бабам. И если бы их поменять местами, то Вовчик также же бы весело растил детвору, а Витя также бы беззаботно блудствовал.

     Что же из всего этого следует? «… следует жить. Следует жить и шить легкие платья из ситца…»

    После войны, за недостатком мужиков, в весенних, летних и осенних парках, под духовые оркестры, кружили девушки друг с другом. Жизнь и смерть весело, беззаботно вальсировали. И, бог даст, так всегда и будет.

       Раз, два, три… раз, два, три… раз, два, три… раз, два, три… Раз…

                            Русалка и Алкаш.

 

      Они были знакомы давно. Она называла его Аликом и другими обидными прозвищами, а он ее Алкой и тоже другими обидными прозвищами. На самом деле звали их совсем по- другому, но настоящие свои имена они друг от друга почему-то скрывали, как бы подчеркивая этим нереальность происходившего. Ну и мы будем их так называть, покуда они сами представиться не пожелают, и из уважения к их непутевой, но все же частной жизни.

     Когда он приходил к Пушкинскому дубу, она уже как обычно сидела на ветвях и хвостом отмахивалась от мух или комаров, в зависимости от времени суток, и ждала его с нетерпением и напускным равнодушием. Он приходил, садился под дерево и раскладывал на камне нехитрую снедь – бутылку, стопку, луковицу и хлеб. Доставал сигареты, угощал ее и закуривал сам. Потом начиналась беседа.

     — И чего ты все ходишь и ходишь сюда? Чего дома не сидится-то? – спрашивала русалка.

     — Молчи, водоросль, маюсь я, не видишь, — отвечал Алик. Все их встречи начинались приблизительно одинаково. Она пыталась его зацепить, но не сильно, чтоб не осерчал, а он осторожно грубил, но тоже не сильно, чтоб не обидеть.

     — Ну и маялся бы дома. Чего сюда-то шастать?

     — Тянет, — отвечал Алик баталовской фразой из оскаровского фильма. Потом закатывал глаза и цитировал, — Здесь русский дух, здесь Русью пахнет…

     — Ты когда мне книжку принесешь, обещал ведь?

     — Вот как библиотеку разберу, так и принесу.

     — Да ты ее уже год разбираешь. Бросай бухать, чудо синее, ты ведь уже год, как не просыхаешь. Сдохнешь ведь.

     — Сама ты чудо синее, ты вообще никогда не просыхаешь, и ничего — не сдохла.

     — Дурак ты, Алик, у меня устройство такое, я если просохну, то умру сразу же.

     — Знаешь, Алка, я иногда думаю, что если я просохну, то есть завяжу, то тоже умру сразу же. Я как подумаю, что придется на все это трезвыми глазами глядеть, то всё, думаю, каюк, не выдержу. И ты исчезнешь у меня. Мы может потому и видимся, что ты H2O в основном, а я C2H5OH наполовину, то есть по двум главным пунктам – Водороду и Кислороду мы совпадаем. 

      — Смотрю я на тебя Алик и реально удивляюсь – парень ты, вроде, грамотный, в университетах учился, и, вроде, знать должен, что ты сам тоже на большую часть из воды состоишь, а чушь несешь полную и несусветную. Если ты бухать бросишь, то тоже чистеньким станешь, и мы с тобой станем совершенно близки, как эти, как их? Сиамцы.

     — Опять завела байду свою, рыба с сиськами?

     — А чего ты ерепенишься, милый?! Мы с тобой идеальная пара. Ты мозги свои пропил, у меня тоже не полный комплект всего женского. Проживем как-нибудь. Я ведь на вторую половину баба хоть куда, сам мне как-то говорил. Помнишь комплименты мне сыпал, про уста сахарные, да перси сладкие, Есенин, блин. Ты думаешь я рыба тупая, не смекаю куда клонишь, про уста-то, да про перси. Да в твоих глазенках сальных я уже год фильмы для взрослых смотрю и все знаю про тебя и фантазии твои подлые.

     — И что, тебе фантазии мои не нравятся?

     — Ну так, — смутилась русалка, — некоторые… Ты не думай, я ведь тоже кой-чего могу. Обучена, слава богу. Я ведь только с виду холодная. Ты себе и представить не можешь всего нашего арсенала. Там такие есть моменты, что я от одних только возможностей возбуждаюсь.  Но сначала свадьба, Алик, — тут же одернула себя русалка, —  свадьба, а потом все, что хочешь. До свадьбы я девушка, можно сказать, тургеневская, строгих правил. А вот после свадьбы все, тормоза отпускаем, Кама сутра отдыхает. Любые ваши фантазии, плюс мои навыки.

      — А я и не против, — вдруг согласился мужчина, — только как ты себе это представляешь? Кто же нас распишет? У тебя и документов-то никаких, кроме сказки Пушкина.

      — Да сказки Пушкина единственный нормальный документ в этой стране. Там тебе и конституция, и все кодексы от уголовного до земельного и административного. Там самый главный кодекс – кодекс Чести. То-то ты за бухлом своим и библиотеку разобрать не можешь. А если ты серьезно, то знай, что мне твои росписи и даром не нужны. Ты что собрался меня в аквариуме в ЗАГС тащить, или того хуже в церковь?

     — Ну а как тогда?

     — Да очень даже легко. Ты просто в говоришь «согласен» или «да» и после небольшого свадебного ритуала мы становимся одним целым. Ритуал, кстати не так уж и важен, главное твое осознанное согласие.

      — Просто слово?

      — Да, Алик, просто слово. Только помни с чего все началось, и что ты скажешь то и будет. Итак, согласен ли ты Алик, алконавт несчастный, взять меня Русалку-Алку в жены, разделить со мной все радости и печали, и стать одним целым? Да или нет?

      — Не гони лошадей, вобла. Дай подумать, дело-то серьезное — он взял бутылку с камня и налил стопарик. Оглянулся вокруг, хлеба не было и лук кончился, — Дай занюхать, — попросил он.

        Русалка вздохнула и терпеливо свесила хвост. «Да, когда ты уже нанюхаешься, гад?» — подумала она, а вслух сказала,

      — Нюхай, милый, нюхай, для тебя ведь тут вялюсь.

        Алик выпил водки и обхватив рукой хвост прижал к лицу. Сильно вдохнул, потом второй рукой скользнул вверх по чешуе и погладил вполне себе женские округлости.

        — Алка, я все спросить хотел – а ты как по нужде то ходишь?

        Русалка вырвала хвост из рук и с размаху плюхнула им алкаша по голове.

        — Даже не думай, извращенец.

        Алик прикурил две сигареты, одну подал вверх.

        — А что за обряд то? – спросил он выдохнув дым.

        — Да пустяки. Ты говоришь «да» или «согласен», потом мы обнимаемся, прыгаем в пруд и скрепляем наш союз поцелуем.

        — В пруду? Под водой?

        — Да, в пруду, под водой. Там я раздвигаю ноги, сбрасываю хвост и становлюсь полноценной женщиной.

         — А здесь не можешь?

         — Чего? Ноги раздвинуть?

         — Да.

         — Нет, здесь не могу.

         —  А почему не можешь?

         — Долго объяснять, да и не поймешь ты.

         — Подлый вы народ – бабы. Делов-то ноги раздвинуть и дать мужику чего ему надобно, так нет, нужно его в омут с головой. Я ведь не вынырну.

         — А оно тебе надо, выныривать? Чего ты здесь хорошего видишь? Ты же бухаешь с утра до ночи. Книг не читаешь, в театр не ходишь, с соседями не разговариваешь. Ты реально Алик, не по имени, по жизни.

          — А там? Кем я там буду – Ихтиандром?

          — Ну почему сразу Ихтиандром? Тебя как на самом деле зовут то?

          — Вася.

          — Ну, Ихтиандром тоже не плохо.

          — Чем тебе Вася не нравится, жаба зеленая? Тебя саму как звать-то по имени, отчеству.

          — Зинаида.

          — Ни хрена себе?! Зинка?! А по отчеству?

          — Там из двух слов – Зина и Ида.

         — Значит так Зинаида, свет, Иудовна, я тебе в трезвом, можно сказать, уме и при светлой памяти, говорю – «да, согласен», но в пруд твой не полезу. Скидывай здесь свой хвост и живи со мной по-человечески, а я тебе мужем буду и защитником. Любить тебя буду, кормить и оберегать, но здесь у себя на суше, а не в твоей пучине.

         — Ты что ли любишь меня, Васенька? – всхлипнула на ветвях Зина Ида и погладила хвостом непутевую голову.

          — Вот бабьё-тоть, всё вам надо словами разжевать. Сказано ведь. Чего мокроту разводить?

          — Да ведь первый раз такое слышу, соколик мой ясный. Да ведь слова-то какие. Ты ж всю мою половину бабью пронзил словами своими. Поплыла я совсем. А можно я тебя поцелую?

          Она ловко соскользнула с ветки и устроилась у Васи на коленях. Задышала часто, прижалась грудью и сочно обхватила Васины губы своими влажными, подвижными губами, а руки ее нежно и умело ласкали его отвыкшее тело и быстро снимали одежду. Возбудился Вася-Алик невероятно и контроль потерял. И все казалось ему, что, то ли летит он куда, то ли плывет, и сладкие волны-облака его ласкают и такое необычное подкатывает, что вот-вот и взлетит он окончательно, или упадет в пропасть жуткую.  И очнулся он только когда осока начала в кровь резать лицо, а рядом билась хвостом о землю Зина Ида и рывками тащила его за волосы к пруду. Как пелена с глаз слетела, зарычал Василий, уперся руками в глину и вырываться стал. Да куда там. Сила недюжинная у бабы появляется, когда она мужика в омут тянет. А тут еще существо сказочное, мощное неимоверно. Но исхитрился Васька, укусил Зинку за сосок и, схватившись за грудь, укушенную, вскрикнула русалка и хватку ослабила. Вскочил было алкаш на ноги, но умело подсекла его под ноги хвостом чудище водное. Бились они неистово. У Васи от страха хмель вылетел, и силушка появилась. Хватал он бабу-рыбу за хвост и с размаху бил об берег. Но исхитрялась Зина, пропади она пропадом, Ида, ужом вывертывалась, и, упершись локтями в землю, лупила хвостом по ногам, плечам и голове. И ни один другого не одолел. Отвесила она Васе напоследок неженскую пощечину своим хвостищем и в пруд нырнула. А Вася на берегу присел обессиленный. Еле отдышался. А русалка вынырнула по пояс из пруда и смотрит на него снова ласково.

       — Завтра придешь, Тайсон? – как ни в чем ни бывало спросила она.

       —  Да иди ты, дура бешеная, — сказал Вася и пошатываясь побрел к дубу допивать.

   Там допил остатки бутылки, тоскливо поглядывая на пустую ветку и пошел домой. А по пути думал: «Да, конечно, приду. Куда я денусь.  Привык уже. Без нее уже никак, хотя и стерва она конченная. Все никак не угомониться».

      А русалка плавала на спине по пруду, смотрела на звезды и тоже думала про Васю. «И чего я уперлась? Могла бы и там хвост скинуть, ведь скидывала уже не раз. И почему это, как только до дела доходит, так и лезет из меня дрянь моя водяная – пусть все будет, но только по-моему. Хороший мужик ведь, чего я корячусь. Ладно завтра всё равно придет, а там видно будет». Она ласково погладила укушенную грудь, улыбнулась мечтательно чему-то своему бабьему и нырнула вглубь отсыпаться.

                         Любить евреев.

 

— Вот скажи, Коля, почему ты Коля, когда ты Эдман?

— Потому что я наполовину Коля, а наполовину Эдман?

— Полукровка?

— Нет, я стопроцентно пархатый. А ты?

— Я не знаю. Это вам хорошо, а у нас русских вообще хрен разберет, кто там в каком поколении перехлестнулся. Батя вот с Дона, а мать с Вологды, а как они туда попали на Дон и Вологду вообще непонятно, вроде как с Украины бежали после революции. Так на какую половину ты Коля?

— На ту, которой бухаю.

— А Эдман?

— На ту, которой похмеляюсь.

— А думаешь чем?

— Я стараюсь не думать.

— Почему?

— Противно, Ваня. Наливай.

— Пойдем лучше на кухне посидим.

      Они лежали на спальном гарнитуре «Елена» внутри одноименного мебельного салона, на улице Ставропольской недалеко от Кубанского Государственного Университета в коем оба числились студентами разных факультетов. Ваня должен был стать филологом, а Коля юристом. В свободное от занятий время они пили и ухаживали за женщинами, а любили сестер, Коля Ванину, а Ваня Колину. Ванину сестру звали Лена, а Колину Маша. Сестры к ним настороженно приглядывались, понимая, что они одного поля ягоды, а значит умны, обаятельны и ненадёжны. Они их полюбливали и побаивались.

    В салон друзья попали случайно, когда пошли затариваться спиртным на ночь в соседний магазин. Купив полную сумку выпить и закусить, они вышли из магазина и тут Коля прочитал надпись – Мебельный салон «Елена» и пожелал в «Елену» войти, а войдя в салон, они обнаружили спальный гарнитур «Елена» и Коля пожелал на ней полежать.  Иван ассоциативный ряд видел, но возражать не стал, понимая, что в этом случае Эдман скорее романтик, чем хам.

    Спальня располагалась в самом дальнем углу салона, у выхода на склад, и была окружена шкафами кухонных гарнитуров и из зала практически невидима. С кухни они стащили бокалы, тарелки и рюмки, благо дизайнеры салона решили показать одну из кухонь вживую, то есть полностью упакованной. Даже вода из крана текла.

    От добра добра не ищут, и ребята укромно и уютно устроились в «Елене» и, накатив на старые дрожжи, уснули. Проснулись только ночью, когда салон уже был закрыт и поставлен на сигнализацию. Обнаружив себя запертыми среди груды мебели, друзья ни капли не расстроились. Они немного поболтали о русскости и еврействе, их вечной теме, и перебрались на новую дубовую кухню под названием «Филипп», накрыли стол прямо напротив витринного окна на улицу, зажгли свечи, включили гирлянды на елке и теперь сидели, смотрели на машины и редких прохожих, и продолжали рассуждать о своих национальностях. Тема эта была давняя и беззлобная. Они давно уже друг друга знали и любили, как могут любить друг друга два нормальных мужика, два друга, не признаваясь в этом, но понимая, что они настолько похожи, что даже хотелось бы найти и различия, и тогда всплывала национальная принадлежность, и в этом они, с удовольствием ковырялись, оба понимая свою похожесть и разность. Иван видел, как неровно дышал Николай к его сестре и та великолепно краснела, когда он с ней говорил. Машенька Эдман тоже выделяла Ивана из всех Колиных друзей и смело кокетничала, напуская на себя неприсущий ей цинизм. А так как ребята младших сестер своих обожали, то и относились к ним бережно и аккуратно. При этом они без тормозов гуляли в общаге родного до боли Универа, знали по имени отчеству всех вахтерш и все потайные входы в здание и, если бы не салон, они бы ночевали там, кого надо напоив и соблазнив. Оказавшись в салоне и вполне оценив все прелести ситуации, они с удовольствием пили и беседовали. 

   — Я вот все думаю, Ваня, ты со мной дружишь и сестру мою любишь, а ведь ты антисемит.

   — Какой я тебе антисемит?

   — Латентный, Ваня, латентный. Не любишь ты нас евреев. То есть по отдельности, меня там, Машку, Жванецкого или Эйнштейна – пожалуйста, а вот всех вместе никак.

    — Эйнштейна тоже нет.

    — Ладно, хрен с ним с Энштейном, пусть Бабель будет. Бабель нормально?

— Бабель нормально. Я тебе, Коля одну вещь скажу, только ты не обижайся, я и русских всех вместе не люблю, я никого, когда они толпой, не люблю. Я своих русских, когда толпой вижу, я их ненавижу больше всех других. Потому, что толпой мы только воевать умеем, а во всех других случаях, если нас чуть больше трех или пяти, мы какую-нибудь гадость сделаем. Например, футбол, там одиннадцать харь на поле, ну полный бред, а вот в хоккей пожалуйста, а в шахматы вообще зашибись. 

 — В шахматы мы тоже…

 — Конечно, тоже, Коля, куда же без вас.

 — Вот видишь, Ваня, «куда же без вас» — я ясно слышу нотку презрения. Ты так никогда о русских не скажешь.  Любишь ли, ненавидишь, а вот так вот «куда же без вас» не скажешь. Ну ты же филолог, Ваня, ты ж должен в интонациях шарить. А ты прямо по Толстому – трудно, а надо. А не надо, Ваня, никто и не просит.

  — Хорошо, Коля, я филолог и кое в чем шарю, как ты говоришь. И вопрос твой, вернее утверждение, что я антисемит, да еще «латентный, Ваня, латентный» это утверждение с позиции превосходства. Это не просто вопрос для интереса. Тебе и ответ не нужен, ты с высоты своей уже ответ знаешь, и я тебе нужен как «кивала», а не участник дискуссии. А твоё самоуничижение «стопроцентно пархатый» ?!  Это тоже позиция, позиция превосходства, заоблачного превосходства, на такой ты, блин, там высоте, что можешь себе позволить. Не так, Коля Эдман?

  — Не так, Ваня Жердев!

  — А в репу?

  — А легко.

  Дрались они часто, но не смертельно и, даже когда дрались, друг друга берегли и старались не покалечить. Поэтому никто никогда не побеждал. В любой русской пьянке наступал момент, когда слова уже не действуют, а самовыразиться надо, тела молодые, энергии в достатке и понеслось, поехало. А тут еще помещение просторное, предметов вокруг много, градус на уровне и в голове дурацкая мысль – будет что вспомнить. Разошлись ребята привольно, стульями, лампами покидались, шкафы пороняли, короче изрядно салон разворотили, оставив нетронутым только уголок с накрытым своим столом и еще пару гарнитуров. Битва битвой, а водку сберегли, и закусь тоже. Уставши, схватились уже в дальнем углу салона и повалились на спальный гарнитур имени египетской царицы Клеопатры, голова которой была вырезана на спинке кровати. Друзья, наконец, расцепились и теперь, тяжело дыша лежали и смотрели на знакомый египетский профиль. Отдышавшись Коля громко собрал слюну и плюнул в царицу. Слюна повисла на носу и медленно поплыла на подбородок.

   — А я о чем? – прокомментировал Иван, с очень похожей на мою фамилией.

  Вставать не хотелось, и они лежали и смотрели на лицо египтянки со свисающей с носа слюной.

   — Шалом, мальчики, — голос раздался из ниоткуда, со спины, — вы-таки славно управились.

   От неожиданности ребята взлетели и тут же приземлились по краям кровати. За спинкой стоял очень интеллигентный мужчина в очках, с черными вразлет бровями и хищным носом. В руках он держал портфель. За ним маячили три бугая, широкоплечие и молчаливые.

   — «Клеопатру» мы тоже берем, — сказал он, — так что, извините молодые люди.

   И он жестом попросил освободить царицу. Ребята встали, все еще ничего не понимая и отошли к накрытому столу.

   Мужчина ходил по разгромленному салону с явным удовольствием и отдавал команды бугаям.

  — Мальчики быстренько, быстренько, берем «Клеопатру», — он ткнул пальцем в гарнитур, — «Филиппа», — тычок в сторону уцелевшей кухни, — и эти три дивана. Все, больше не влезет. Вы не могли бы освободить стол, господа? — уже к нашим героям обратился он, — А вы молодцы, прямо перед витриной. Лихо, братцы, лихо. А главное верно. Кто же подумает?! Так уже давно никто не работает. Пропадает шик из профессии, пропадает. И где Моисеич таких находит?! Мы скоренько, скоренько, пол часика и нас нет…

   Он ходил по салону, сыпал как горох слова, приказы и комплименты. Бугаи дружно и, все также молча, выносили мебель через складскую дверь. За дверью виднелись уже другие двери настежь распахнутого фургона. И они реально за пол часа управились. Предводитель подошел к друзьям и положил на пол портфель.

  — Здесь всё как договаривались. Семену Моисеичу мой поклон, а вам, молодые люди, моё восхищение. Буду всегда рад иметь с вами дело, господа. Поверьте, таких как вы уже не делают. Вы достойны большего, чем громить салоны. Я знаю людей, я их вижу. И в таком разгроме закрыть собой именно «Клеопатру». Если будет нужно настоящее дело, найдете меня через Моисеича. Салют, мальчики…

  И он исчез так же внезапно, как и появился, а с ним исчезли бугаи и мебель. 

  Иван сел на корточки и открыл портфель. В портфеле аккуратными стопками лежали деньги и документы. Денег было больше, чем документов.

  — Коля, рвем, на хрен когти, пока Моисеич не пришел.

   Не теряя ни секунды друзья собрали остатки выпивки, схватили портфель и навсегда покинули мебельный салон «Елена». А на следующий день, узнав по своим каналам кто такой Моисеич, они покинули, город, край и, на всякий случай страну.

   Приблизительно через год они сидели на балконе частной гостиницы в Абхазии, потягивали чудное местное вино из граненных стаканов, ели виноград и смотрели российское телевидение в виде криминальной хроники. На экране женская голова в погонах и с большими красными губами рассказывала населению о завершении дела, так называемых «мебельных наркодиллеров».  Очень сильно организованная преступная группа наладила поставку наркотиков в Российскую Федерацию через мебельные салоны. Кокаин зашивался в матрацы спального гарнитура «Клеопатра», а героин проходил в деревянных столешницах кухни «Филипп». Затем следовали инсценировки ограбления салонов, гарнитуры исчезали и найти их не представлялось возможным, потому как их просто на просто сжигали, предварительно выпотрошив. Об этом рассказал изменённым голосом затылок оперативника. На скамье подсудимых сидели привычно молчаливые бугаи-грузчики, а защищал их Семен Моисеевич Липшиц, известный в городе и стране адвокат, член коллегий и палат, очень уважаемый человек. Показали даже кусочек интервью с ним. Семен Моисеевич хорошо поставленным голосом поведал, что дело велось с массой нарушений и все собранные доказательства были собраны незаконно, а в конце, прямо глядя в глаза Коле и Ване, он добавил, что защита ищет двух очень важных свидетелей, и она их скоро найдет. И он, пользуясь случаем предлагает этим свидетелям появиться самим, или позвонить по указанным телефонам. В таком случае он гарантирует этим свидетелям безопасность и свою защиту, как адвоката. А вот в противном случае ничего не гарантирует.

  — Вот ведь падла, а? – сказал Иван.

  — Ты все-таки не любишь евреев, Ваня.

  — Не начинай, Коля. Мы оба достойны большего, если помнишь. Давай по крайней, сейчас бабы придут.

  Бабы были конечно Лена и Маша. Сбежав из города и страны ребята потихоньку вывезли и сестер, и теперь жили-дружили семьями. Они пока не оформили браки, так как все еще прятались от всемогущего Моисеича, но детишек уже зачали и Лена с Машей каждый день в одно и то же время выгуливали свои животы по набережной, пока Коля с Ваней спорили о евреях и русских. В этих спорах в связи с беременностью обеих сестер теперь появились научные и псевдонаучные нюансы. Так Коля, исходя из еврейской теории материнства считал Ваниных будущих детей полноценными евреями, а своих русскими. Ваня же, вполне обосновано утверждал, что гаплогруппа R1-A, и другой расовый ген передаётся по мужской линии и соответственно считал, что его дети будут русскими, а дети Николая евреями.  Бабы в этих спорах не участвовали, справедливо считая, что оно, дай бог, что-нибудь да родится, а там разберемся кто есть кто, и если надо кого обрежем, а кого и покрестим, а коли нет, то и так проживём.

    И так они и прожили. Коля не стал юристом, а Ваня не стал филологом. Но жили они в достатке, а их красивые и любящие женщины нарожали им кучу детворы непонятной национальности. Зато веселых и подозрительно сильно находчивых. Как-то уже в школьном возрасте они обнесли мандариновый сад пожилого соседа-абхаза. Были пойманы с поличным, но расписали старику такую тимуровскую версию ограбления, что дед растрогался и дал им еще два арбуза для родителей.

    Они и по сей день живут в Абхазии. Потомство их множится, а главы родов все также собираются вместе, пьют вино и после третьего стакана Коля улыбается и спрашивает:

     — И чего ты так евреев не любишь, Ваня?!

   Это у них уже традиция, как третий тост у моряков – «За тех, кто в море».

                                            Абалони

    Бывает когда ничего не хочется, а бывает когда хочется ничего. Как-то раз русские браконьеры в Калифорнии угостили нас абалонами. Это такой моллюск в круглой раковине формы уха. По научному он так и называется – морские ушки. Раковина пурпурная внутри и я часто видел, как их используют под пепельницы. Во множественном числе правильно говорить «абалоны», но мы с ходу начали называть их «абалони» и с этим названием они у нас и прижились. Абалони считаются страшной редкостью и деликатесом. Они внесены в «Красную книгу» и защищены такими жестокими американскими законами, что их не то что ловить и есть, на них даже смотреть небезопасно. Поэтому их ловят исключительно русские браконьеры, которым чем больше запретов, тем слаще и интересней. Почему так, я не знаю. Возможно все объясняет анекдот – «… с этого моста прыгать запрещено», а может все гораздо сложнее и мы на генетическом уровне все еще стремимся вырубить топором всё пером написанное. 

    Как бы там ни было, но появился у нас на кухне этот запретный плод при посредничестве Ивана Резвого, человека который знал всех и все знали его. Он же и объяснил, как деликатес приготовить. Оказывается очень просто. Моллюск был порезан на квадратики, слегка подсолен и также слегка поджарен на сливочном, обязательно сливочном и никаком другом, масле. Пока разделывался и готовился моллюск Ваня поведал нам все, что знал о существе, а так же о том насколько он вкусен и запретен. Помимо редких вкусовых качеств, это морское ушко могло еще и зачать жемчужину, причем тоже редкую и очень дорогую. Поэтому, когда Ваня вскрывал ракушку, все зачаровано следили за руками в ожидании блеска драгоценности. Абалони оказались не жемчужными, но зато очень мясистыми и цвета серо-светло- желтого.

    Когда блюдо было готово, его выложили на тарелку и все столпились вокруг с вилками наперевес. Каждый проткнул свой упругий квадратик и положил в рот. Все молчали, смотрели друг на друга и не жевали. Я помню свои впечатления. Вы когда-нибудь ели вакуум? Мне показалось, что кусочек во рту просто исчез и никакого вкуса, кроме слегка подсоленного, горячего сливочного масла я не ощутил. Я наколол еще кусочек и осторожно обнял губами. Он проскользнул вниз и также незаметно исчез. Какой-либо вкус отсутствовал напрочь, кроме знакомого масла и соли. Мы непонимающе смотрели друга на друга и ели «ничто». То есть совсем ничто. Помимо отсутствия вкуса, казалось отсутствовал форма и плотность. Даже жевать не было необходимости. Оно просто исчезало, как будто впитывалось в полость рта. Всем досталось ровно по три кусочка. Немного обсудив непонятное, мы разошлись разочарованные.

   Я вернулся в свой кабинет и попробовал начать работать. Не смог. Чего то не хватало. Не то чтобы не хватало, а чего то хотелось и я не мог понять, чего именно. Налил кофе и вышел покурить на улицу. Не помогло. Что то нужно было сделать, или выпить, или съесть, или позвонить кому-нибудь. Только неясно что именно сделать, что съесть и кому позвонить.

   Промаявшись этаким образом минут десять, я пошел на кухню и нашел компанию гурманов в сборе. Все хотели абалоней еще, а так как их не было, и купить их рядом и быстро не представлялось возможным, то мы их уже не то что хотели, мы их вожделели.

   По общей просьбе Ваня Резвой начал названивать нашим браконьерам и их разговор был похож на разговор неопытного наркомана с дилером. Не называя вещи своими настоящими именами Ваня должен был объяснить какой именно продукт мы хотим заполучить. Надо отдать должное он смог небольшим рассказом про уши, которые не слышат, особенно под водой, донести смысл просьбы до браконьера. Опытный дилер быстро усек, что мы подсели и взвинтил цену вдвое. Мы щедро скинулись и Резвой в полном соответствии с фамилией быстро собрался и уехал.

   Когда он уехал мы попробовали поговорить про абалони, но ничего из этого не вышло, потому что никто не смог описать, что именно ему понравилось во вкусе моллюска, так как вкус отсутствовал. Тем не менее разговор возбудил аппетит и мы долго не расходились, обсуждая, как можно еще приготовить это вожделенное безвкусное.

   Наш программист и администратор, алтаец Рушан Пуримов, по аббревиатуре получивший кличку Пуруша, поковырявшись в интернете вытащил и распечатал все, что нашел интересного о моллюске. Оказалось всё то же, что уже поведал Резвой, плюс некоторые нюансы приготовления с использованием разных соусов. Но когда вернулся Ваня мы приготовили моллюск точно также с солью и маслом и опять насладились ничем. То есть, если после первого приготовления и поедания мы думали, что может быть ошиблись, то теперь стало абсолютно ясно, что продукт не имеет ни вкуса, ни запаха, ни даже плотности. Но он обладал одним несравненным качеством – когда он заканчивался, его хотелось еще. Бывает человек, особенно беременный человек, хочет определенного продукта и он помнит его вкус и именно присутствие этого вкуса он хочет повторить. Если он хочет соленый огурец, то он помнит этот вкус и хочет именно его. Или шашлык, или креветку или даже картошку жаренную с луком. Но здесь желание наше не укладывалось ни в какие разумные объяснения. Рецепторы ротовой полости не идентифицировали продукт и не посылали в мозг никакие сигналы о его особенностях, и даже не могли его с чем-то сравнить. Мы ели пустоту и хотели ее повторить. То есть наш мозг сам по себе без помощи рта просил повторения вкуса безвкусного. Но зачем? Никакое желание мозга не может возникнуть без причины и стало быть причина была, но настолько глубинная, что другая часть мозга эту причину не объясняла, а просто требовала – найди и сожри. Наркотик, алкоголь, секс и прочие человеческие прелести оставляют в памяти ощущения от принятия вышеупомянутого, и на уровне памяти просят повторения удовольствия. Но здесь не было удовольствия, причем никакого абсолютно, но повторения хотелось. Неужели из самой глубины, не совсем человеческой, памяти всплывал наш приход ниоткуда и уход в никуда. «Из ничего пришли и в никуда уйдем». И там в этом «ниоткуда» и в этом же «никуда» и есть наше яйцо и курица, и сущность наша, и наши стремления? И понять это нам не дано и пробовать не стоит, а вот желания наши и есть наш учебник главный, но прочитать не можем, грамоте не обучены, а картинки посмотреть, пожалуйста.

   Абалони мы заказывали еще пару раз, потом успокоились и вернулись к привычному спиртному и женщинам. А вот администратор наш системный исчез. Незаметно уволился и по слухам примкнул к весёлым русским роджерам и стал с ними увлеченно браконьерить. Долге время мы о нем ничего слышали, потом Ваня Резвой сказал, что он исчез и оттуда. Одни говорили, что Пуруша утонул по своей малой опытности, другие, что видели, как он сел в катер уплыл и потом ни его ни катера никто и никогда не видел. Я, конечно, человек не ученый, недалекий, но сдается мне, что он сам стал Абалоней и теперь недосягаем ни взглядом, ни словом, ни вкусом.

                  Он, она, её подруга и он.

          Вино они спрятали. И деньги, и карточку. И, как ни в чем не бывало, сидели на кухне пили чай. В обычной жизни она и ее подруга зависели от него. Ее подруга потому, что работала у него, а она потому, что нигде не работала. Работодатель и любовник в минувший день изрядно выпил и теперь сильно маялся похмельем. Проснувшись у себя в кабинете он не нашел ни бумажника в кармане, ни капли спиртного в заначке. Пил мужчина запоями и, какая ни на есть программа запоя была уже изучена и повторялась настойчиво и регулярно. Так он знал, что уходя в запой он обязательно сделает заначку и заначку скорее всего найдут и перепрячут. Но на бумажник раньше не покушались. Это был вызов. Звали мужчину Федор, Федя. Американизированные товарищи в офисе пытались привить имя Тед, но он упорно не хотел эволюционировать до Теодора, хотя и понимал, что по русски имя Федя для владельца фирмы звучит забавно, а по английски неудобно. Его сожительницу звали Валя и она всячески пыталась стать американкой, но по английски не говорила и учиться не рвалась. В Америку она попала нелегально, просочившись из Мексики через границу одного из соединенных штатов. Подруга ее отзывалась на имя Лариса, по-гречески – Чайка. Когда то давно она была подругой и однокурсницей Федора. Он и помог ей переехать в штаты. Теперь она работала у него в офисе и дружила с Валей. Изъятие спиртного и бумажника было их совместной акцией. Сама бы Валя не решилась. Она уже изучила состояние и душевную организацию Феди с похмелья и справедливо побаивалась. Изымая выпивку и возможность ее купить, они реально думали, что делают доброе дело. Жалели Федора. Не думаю, что из любви. Да и жалость была больше к себе. Бабья болонь. Теперь о Феде. Нет не теперь. Рано, да впрочем, с ним и так все понят Он вошел на кухню, присел к барной стойке напротив женщин. 

      — Тебе чайку налить? – с неуверенной заботой спросила Валя.

      — Вмажь ей, Теодор — посоветовал Чертушка.

 Он давно жил с Федором, внутри. Настолько плотно, что иногда они менялись местами. Федя к нему уже привык. Советами его старался не пользоваться, но и особо не перечил. Познакомились они давно, поначалу много спорили и даже как то дрались на дуэли. Потом остепенились оба, насколько натура позволяла и зачастую просто разговаривали. С советами своими Чертушка влезал редко, в основном либо при сильном Федином опьянении, либо с бодуна. В повседневной жизни его не видно и не слышно было, хотя присутствие чувствовалось всегда. Теодором Чертушка называл его нечасто, когда хотел позабавиться, а основной забавой было разозлить Федора до чертиков. Высшим пилотажем совета было угадать Федино искреннее желание в этот момент. Здесь Чертушка был асом. Но и Федя далеко уже не пацан зеленый, когда чертов совет дословно совпадал с его искренним порывом, он понимал, что делать этого нельзя. Никак нельзя. Лиха беда – начало. Только начни, остановить трудно. Почти невозможно. Постом и молитвой. Он это знал, но в молитву, написанную людьми, не верил, а что такое пост, и зачем он, до конца не понимал, да и пост без молитвы — просто диета. А сейчас ему до боли хотелось крови христовой в виде вина, или водки, или пива, или текилы.

     — Налей, женщина, — сказал он. И она понимала, о чем просит он, и налила чаю, как будто это он и просил.

     — Я бы вмазал, — снова влез Чертушка.

     — Я бы тоже, — подумал Федя.

     — Ты о чем? Или опять о своем? – спросила Чайка.

      Они все давно знали за ним эту особенность, в присутствии других уходить в себя и там с кем-то разговаривать или даже просто молчать, но молчать только внешне. Иногда прямо в середине самого обычного разговора с кем-то в офисе, или дома, да безразлично где, его взгляд будто терялся в пространстве, и начиналось то самое, что мало кто мог понять, включая его самого. Начинался какой-то внутренний диалог, часть которого выходила наружу словами, хотя в самом диалоге слов могло и не быть. Чаще были ощущения, впечатления, картинки. И фрагменты их, вдруг, ни с того, ни с сего, озвучивались отдельными фразами или словами, или просто матом, или междометием. И это не зависело от физического его состояния, пьян он был или трезв. Хотя под воздействием алкоголя или наркотика диалог этот был активным и бестолковым, как горный ручей. В трезвом уме и памяти больше напоминал поток большой, медленной реки.

       Валя налила чай. Федор взял чашку и вышел во двор. В Америке двор называют backyard, если перевести дословно получится — «задний сад», в России двором как правило называют участок перед домом. В «заднем саду» стоял столик с пепельницей и стулом. Поставив чашку на стол, Федя вошел в гараж. В процессе запоя он делал несколько заначек, так как точно знал, что одну найдут точно. На полке между ящиков сразу и уверенно нащупал бутылку «Текилы» и грушу рядом. Он всегда рядом с заначкой прятал грушу, чтобы можно было сразу и выпить и закусить. Покупал всегда один и тот же сорт. Она была мягкая и сочная, сразу и запить и заесть. Большой глоток «Текилы» зашел трудно и был успокоен грушей. Немного покурив на воздухе, хотя женщины курили обе в кухне, он вернулся.

    — Ну и что Светка? – спросила Чайка-Лариса. Женщины продолжали диалог. Присутствие Феди в пространстве разговора не означало его участие.  Это тоже все знали.
    — А что Светка, пошла и купила все равно.
    — А он?
    — А он карточку порезал, жлоб.
    Тема была вечной. Светлана из Харькова и ее муж американец Боб. Боб легко рифмовался, но в самом деле жлобом не был. Он был обычным американцем-работягой, привык вкалывать и экономить. Обилие и доступность товаров, в особенности шмоток вбило первый клин, а если точнее прочный осиновый кол в брак Светы и Боба. История настолько привычная, что на ней и останавливаться бы не стоило. Но отсутствие другой светской жизни в русской эмиграции в маленьком калифорнийском городке обеспечивало разборкам Светы с Бобом прайм-тайм на всех посиделках.

   — Бедная Светка.
   — Ну не такая уж бедная, — заметила Валя, имея ввиду два дома и три машины Боба.
   — Все равно, несчастная баба.
   — А что такое счастье? – снова появился Чертушка. Умел он этак выхватить темку из внешнего мира и принести во внутренний мир Федора. Он уже сидел на краю барной стойки и морщился от дыма сигарет обеих собеседниц. Странно для черта, дыма он не любил, хотя и сам мог за компанию покурить.
   — Кто знает? – легко дал себя втянуть Федор, — для одного – это покой. Для другого – действие. Для третьего – чувство. 
    — А сколько оно длиться, счастье? Секунду, год, жизнь? 
    — Кто скажет? Кто определит? Но все считают, что счастье – это ощущение. А любое ощущение конечно, и стоит в зависимости от времени. Даже покой не вечен, хоть и долог. Счастье может быть мгновенным, покой нет.
    — Ты счастлив, Федя?
    — Не совсем. Я сейчас, — это уже бабам сказал Федя и опять вышел. 

      Гараж, текила, груша. Он присел за столик под открытым небом. Закурил. Прямо перед ним на лужайке, в вечном смокинге и бабочке, в позе полу лотоса сидел Чертушка и раскачиваясь пел на мотив неведомой мантры:

      — Но счастья нет, а есть покой и воля
         Но счастья нет, а есть покой и воля
      — Не ерничай, дурак, — беззлобно сказал Федя, — ты его раньше не цитировал, кстати.
      — Дурак цитировать не может. Он на то и дурак, чтоб своей дуростью жить. И на дурака я уже давно не обижаюсь. В статусе дурака я господу милей, чем сто мудрецов. Помнишь о неразумных? 
       — Помню. А что ты к господу ластишься? Не твоя епархия.
       — Что значит не моя?! Патриархат один, а епархий много, если уж этой терминологией пользоваться. И что значит ластишься? Это вы тут по церквям разбрелись и клянчите кто денег, кто здоровья, а за это соглашаетесь поститься и славить. Торгаши, блин, бизнесмены. Ты вот сам, когда молишься просишь, дай господи мне то-то и то-то, а я за это буду делать то-то и то-то, и стану вообще таким каким тебе надо. А того не поймешь, что ты уже и есть то самое, что ему надо. Иначе бы тебя и не было вовсе.  
      — Ты зачем в молитву-то в лазишь, падла?
      — Ой, ой, ой… в лазишь. Да я всегда там присутствую, на заднем плане. Плакат держу: «Не верь, отче, все равно надует».
       — Теперь, что и не молиться что ли?
       — Это смотря как, Федя. Как ты делаешь и еще миллионы твоих богомольцев то лучше и не надо бы. Вы же загодя выбираете место и время, и загодя формулируете условия сделки. Вы, эдак, можете просто заявления писать. В шапке – «Господу богу… от такого-то, такого-то, проживающего и паспортные данные… Заявление-Молитва… Прошу, Вас, … и т.д. В случае выполнения просьбы гарантирую… то-то и то-то. Дата, подпись». 
   — А что, прикольно. Попробую.
   — Пробуй, Федя, пробуй. Только результат будет тот же.
   — Хорошо, а как надо?
   — Да никак. Не надо молиться. Надо жить в молитве. Не надо места, не надо время. Любое место и любое время. И слов отдельных и специальных не надо. Идешь, ешь, спишь и все в состоянии молитвы. И в радости все.
    — Эка тебя растащило. Ошо начитался? 
    — Я не читаю, ты же знаешь. А он, кстати, и не писал. Я там был, слушал… Пойдем к бабам посидим, — ни с того, ни с сего предложил Чертушка.
     — Да ну их, — резко возразил Федя.

    Он не хотел в дом. Хорошо было здесь. Деревья, травка, небо.

     — А ты не гнушайся. Ты думаешь, они дуры бестолковые и болтовня их противная, бабья ни о чем и слушать не стоит. А ты послушай.
     — О чем? О Светке с Бобом?
     — Да хотя бы о Светке. У тебя на всех клише. Светка – дура, Боб – жлоб. А Светка всю юность мамку алкоголичку выхаживала и от отчима отбивалась. Видел шрам на руке? Ножом порезал псих. Она эти шмотки только в журналах, да на проститутках видела. Она все детство донашивала за соседями добрыми, да сестрой двоюродной. Она тут мечту свою успокаивает, а ты дура, дура. Тут каждый пытается дополучить то, что там не получил. У кого шмотки, у другого машины, у третьего еще что-нибудь. А Боб реально Светку любит, и пашет как китаец и цену всему понимает. Ты не суди.
    — Да не сужу я. Ты-то с чего такой сердобольный?
    — Я не сердобольный, Федя. Я ох какой не сердобольный, я злой до радости страшной. Я страшно какой злой бываю. Когда ты пьяный спишь, так хочется порой тебе башку канделябром расхерачить. Скулы стынут. Но я знаю, что нельзя. И еще — я чертовски вежлив и продуман. Мне тебя приберечь надо. Пока.

    Федор внимательно посмотрел на черта. Тот вдруг улыбнулся, встал в третью балетную позицию и взмахнул дирижерской палочкой. Грянул танец с саблями Хачатуряна. Чертушка подпрыгнул вскинул руки вверх и вернул их из неба уже с двумя саблями. Потом реально красиво, очень сильно хореографически принялся скакать по лужайке и рубить кусты. Иногда он над головой бил саблю об саблю, они звенели и сыпали искрами. В финале он с высокого прыжка упал на колени и вонзил сабли в землю. Они вошли по рукоятки. Он встал, еще раз подпрыгнул и ступнями загнал рукоятки в почву штата Калифорния. Потом церемонно поклонился.
    Федор три раза хлопнул в ладоши.
    — Красавец. Притащи.
    — Это я завсегда.
   Чертушка сгонял в гараж. Принес текилу и грушу. Вытащил из кармана две серебряных стопки, блюдечко и ножик. Разлил напиток, порезал красиво грушу. Умел он любой пьянке придать приличный вид. Они уже давно не чокались и тостов не говорили. Просто пили. 
    — Там у тебя еще в двух местах спрятано, — объявил Чертушка, — можешь не экономить.
    — Да, точно, — вспомнил Федя, — одна с прошлого раза, одна со вчера. А что там?
    — Классика. Текила и груша — вчерашняя закладка, Смирновка, упаковка пива и груша с того раза. Груша сгнила. Пиво теплое, поставил в морозилку. На сегодня хватит.
     — Молодец. Чтоб я без тебя делал?!
     — А ничего бы не делал. Тебя бы без меня не было.
     — И без него бы не было, и без тебя бы не было. Хорошо устроились. Да пошли бы вы оба…
      — А вот это запросто, Федя. Там у тебя ствол в гараже лежит. Принести?
   Чертушка резво встал и пошел к двери в гараж, у самой двери чуть замедлился. Дверь открыл уже еле-еле и через порог не шагнул, застыл вопросительным знаком. В эту игру они играли давно. Федя знал, что не принесет, по крайней мере сегодня, а Чертушка ждал пока он окликнет и вернет. Оба могли до краю дойти. И сейчас оба уперлись. Федя не звал, а черт стоял в проеме и не двигался. Ни туда, ни сюда. Минута прошла. Федя налил в обе стопки. Свою выпил, поставил, грушу откусил. 
     — Жить хочешь? – шепотом спросил бесенок, все так же не поворачиваясь.
     Федор не отвечал. Достал сигарету закурил. «Интересно, если не останавливать принесет?» — подумал он.
   — Принесу, — все так же тихо и не оборачиваясь сказал Чертушка.
   — Неси, — вдруг согласился Федор.
   Бесенок исчез в черном проеме. Федя посмотрел на стол, взял чужую полную стопку. Выпил. «Не надо бы чужую», — пронеслось в голове. Время как будто остановилось. Федору казалось, что он уже бесконечно долго смотрит в этот черный проем в тишине которого исчезло его второе «Я», или первое…

                          Десять капитанов.

         А вот и интересная шутка – слова. Они вдруг начинают появляться в голове, потом им становится тесно, они сбиваются в словоформы, мысли, предложения и всячески лезут наружу. Запомните, — любое слово, или группа слов, которые появились у вас в голове так или иначе, всё равно, выползет наружу, каким бы молчуном и нелюдимом вы ни были. Есть для этого способы помимо осознанной болтовни, от азбуки и до бессознательного бреда.

   Приблизительно так думал Федор, сидя на диванчике в ожидании вызова к десятому окну. Во всех десяти окнах сидели гаишники в звании капитанов. Эту особенность Федя заметил когда шёл в конец коридора от первого окна и до десятого. Видимо, так в этот день получилось случайно, наверняка ведь могли сидеть за стеклом погоны разного достоинства, и даже гражданские костюмы, но в этот раз судьба, график дежурств и командование распорядилось именно таким образом, и десять капитанов, дисциплинированно сидя в ряд, перебирали всякие важные бумаги, подзывали посетителей, давали им заполнить бланки, бланки присоединяли к другим «важным бумагам» и куда-то их отдавали, или возвращали посетителям. То есть десять здоровых, обученных мужиков в капитанском достоинстве, за которыми числилось в глубинках оружеек личное оружие в виде автомата Калашникова и пистолета Макарова, целый день сидели в окнах, как на выданье, и выполняли работу десяти квалифицированных секретарш, с самым средним российским образованием. В отличии от таких секретарш у Фёдора было крепкое, советское среднее и высшее образование, и понятие «капитан» у него ассоциировалось с «Двумя капитанами» Каверина и капитаном Титаренко (Маэстро), героем Советского Союза, командиром второй поющей. А ещё при слове «капитан» перед его глазами загорались звёзды на фотографии молодого сильного мужчины в лётной форме морской авиации СССР. Эту красивую чёрную с золотым форму носил его отец. Он знал её с детства и слышал много правдивых историй о войне, о смерти и о любви.

  Сидящие в окнах капитаны вызывали у Федора, по меньшей мере, недоумение. Особенно его смущала мысль об оружии в оружейках.

    Фёдор был не молод и пришёл получать новые Российские права, взамен утерянных советских. В промежутке между советскими и российскими, у него были водительские права разных стран, но они все закончились, и к тому же были ещё и всякие другие легальные нюансы, по которым он просто так вот не мог прийти и те же права получить. До того, как появится у этого десятого окна, Федя благодаря врождённому везению и хорошим знакомствам уже проскочил десятки других окон и дверей разных предварительных организаций, и сейчас сидел и наблюдал окружающий мир в ожидании – чего там решит его капитан.

    Его капитан был под стать другим, молод, подтянут и сурово вежлив. Фамилия у него была Горюшкин, по отцу и деду. И видно кто-то из предков немало Горе Горевал, так что выхлопотал Клеймо на весь род. Дед капитана немного дела рода поправил – отвоевал с орденами, а потом и отсидел достойно, но долго прожить то ли не смог, то ли не захотел. Вскоре после лагеря он умер без особой на то причины и без особых хлопот. Горюшкин отец был партийным работником немалого, но всё же среднего звена и будущий гаишник детство провёл в достатке, а благодаря маме (учительнице русского языка и литературы) ещё до школы пристрастился к чтению и в своей среде выделялся именно образованностью и начитанностью. А однажды, наткнувшись на «Крейцерову сонату», залпом её проглотил, а затем в восхищении откушал и всего остального Толстого и стал немного либералом, немного философом и много бабником. 

     Горюшкин сын, несмотря на фамилию человеком всё же был больше весёлого склада, из тех, кто оказавшись на кладбище, развлекаются поиском смешных фамилий на надгробьях. Факт этот никак Горюшкина не очерняет, а просто подчеркивает его жизнелюбие. Но именно в этот день жизнелюбие капитана дало сбой. В этот день надо было что-то окончательно решить с ипотекой на квартиру, которую он купил любовнице. Во первых – не было денег. Во вторых, в силу излишнего жизнелюбия, он с любовницей расстался и завёл новую. В третьих, чтобы взять ипотеку он воспользовался паспортом жены и оформил её гарантом кредита, без её разумеется согласия. В четвёртых, в силу того же чрезмерного жизнелюбия, с женой он тоже расстался, а расставшись понял, что бывших жён, как и ментов, не бывает, особенно когда коснётся денег. Тем более, что, как человек, всё же по большому счёту, порядочный, он ушёл от жены с чемоданчиком, оставив ей и ребёнку квартиру, также купленную в кредит, и кредит этот также висел на нём. Он, конечно, понимал, что всю эту, леденящую кровь, историю в банк не понесёшь, да и друзьям не расскажешь. И, отбывая очередную оконную повинность, Горюшкин с нежностью вспоминал свою сержантскую молодость, когда, стоя на обочине и размахивая хвостом зебры, он зарабатывал несоизмеримо больше, чем ныне капитаном. Состояние усугублялось тем, что вчера он попытался излить душу новой избраннице, был не понят, опять напился и теперь маялся похмельем. А похмелье, даже не личное капитаново, а вообще, как сущность, всегда, помимо чисто медицинского недомогания, сопровождается избыточными финансовыми и семейными проблемами, и неподъёмным чувством вины. Как так получается и почему именно так, сказать не могу, примите как аксиому и не стремитесь доказывать обратное. Доказать не получится, а результат исследований огорчит. И мысль капитанова, каким-то мистическим путём слившись с мыслью Фёдора, улетела в оружейку и упёрлась в табельный «Макаров».

     А Фёдор думал о войне. Не об Отечественной, не о какой-нибудь конкретно, а о войне вообще. Человеку свойственно воевать. Человеку свойственно убивать, точно также как и рожать. И единственное неизменное, что человек делает со времён своего появления – он размножается и убивает. Эти два, взаимно (казалось бы) исключающие друг друга, действия и определяют всю человеческую историю. Политические системы, религии, философии, искусства накатываются пластами, потом исчезают, меняются, чередуются, а человек с маниакальным упорством, неизменно, как отче наш, рожает и убивает. Уничтожает и размножается. Периодически к нему приходит Будда, или Христос, или Магомед и пытаются убедить – охолонь, смертный, хорош уже. То есть рожать рожай, а убивать завязывай. Человек внезапно соглашается, головой кивает, молитвы наизусть учит, мантры поёт, а бросить убивать не может. А когда наубивает через чур много ищет виновного. Виновным назначают того, кто возглавил в тот или иной момент тягу большой толпы к смертоубийству. И объявляют его тираном, и называют всеми неприятными словами, и громко предают анафеме. Но проходит время, умирают участники, и, потихоньку, историки, а больше литераторы, опять возводят пьедестал, затаскивают на него труп убийцы и называют великим человеком. На вопрос кто такой Чингисхан, Македонский, Наполеон и т.д. любой ученик, в любой стране ответит – Великий Полководец и Великий Человек. Пока еще живы участники и ближайшие родственники – Гитлер — подлец, убийца, нацист и человеконенавистник. Но дайте время… Да уже и сейчас… И никто, никогда не скажет, что тот или иной полководец или политик – всего лишь инструмент толпы жаждущей убивать. Никакой Гитлер, никакой Наполеон, ни при каких обстоятельствах не могли бы убить никого, кроме пожалуй Жозефины и Евы, если бы не толпа мужиков жадных до денег, до баб и до убийства, не орала под окнами: «Веди нас, вождь». И вождь ведёт, потому как если не поведёт его тут же и убьют, и найдут нового. А вот и ключевое слово – жадность. Жадность – вот в чём всё дело. Жадность обладания. Страстное Желание обладания – прямая Причина Поглощения. Мужчина, овладевая женщиной, редко думает о потомстве. Ему важен момент обладания, а не его последствия. В силу природной полигамности, мужчина жаждет обладать большим количеством женщин.  Вот мы и пришли – корень и рождения и убийства – простая человеческая, мужская жадность. И это не прекращается. Даже сейчас, когда уже и обсудили всё и осудили – что мы видим каждый божий день? Нашу жадность подогревают рекламой и обслуживают банками. Смысл любой рекламы – купи, смысл любого банка – займи. А коли занял – отдай, не можешь – умри, или убей, но отдай с наваром. Не прямо так, конечно, но смысл тот же. Так мысль Фёдора таким же мистическим путём перехлестнулась с тяжёлой думой Горюшкина об ипотеке.

    А капитан Горюшкин, вполглаза проглядывая документы Фёдора, думал только о том, где бы сегодня добыть пятьдесят тысяч русских рублей, любыми купюрами, даже не подозревая о том, что искомые пятьдесят тысяч прямо сейчас находятся в наплечной сумочке Фёдора. Фёдор с одной стороны очень не любил коррупцию, а с другой при необходимости её поощрял, сильно при этом переживая. Он ещё не достиг уровня просветления Подудиста, когда можно было бы сказать – Да пошло оно всё! И тихо прожить на даче без машины и Водительского Удостоверения. Был он человеком не бедным, а по сравнению с нынешним Горюшкиным так почти и олигархом. Отправляясь в поход на госструктуры, он, конечно, взяток давать не хотел, но на всякий случай снял сто тысяч наличными, давно в душе переиначив мудрость Заратустры, — идешь к чиновнику возьми деньги.

    Конечно, Эврика! — во всём виноваты бабы! Жадность обладания женщиной и порождает жадность к деньгам, богатству и убийству. По большому счёту и права, и машина Фёдору нужны были ради женщин. Сам по себе он бы и так прожил, по привычке вызывая такси, чтобы съездить на рынок за продуктами. Машина – другое дело, а хорошая машина – совсем другое дело. Хорошая машина потребует, хорошую одежду, хорошие часы, ресторан и всё – прощай отшельник, здравствуй, Новая Красивая Баба. Не так уж и стар был Фёдор, и за ним тянулся приличный шлейф женщин, детей и квартир, и ничего ещё на смирение не указывало, кроме смутного понимания, что ОНО всё ЭТО на фиг не нужно. Но это смутное понимание напрочь перехлестывала живая энергетика, всё ещё живого мужчины. 

     По большому счёту Горюшкина с Фёдором у десятого окна и свела мужская жадность к жизни, и к женщине. И Фёдор, глядя на сомневающееся лицо капитана, вспомнил о деньгах в сумке, а капитан, не ведая о деньгах в сумке, вспомнил о пистолете Макарова в оружейке. А мне приходится думать сейчас и за Федора, и за Горюшкина и ещё за оставшихся девять капитанов, которых если сильно копнуть, то тоже где-нибудь вылезет либо ствол, либо ипотека.

     И легче мне, и даже радостней, потому как прожил уже и Горюшкина, и Фёдора, и стволы, и ипотеки. Потому и позволяю себе, любезный мой читатель, поведать тебе эту историю без надрыва и истерики, а просто по факту происшедшего, с небольшими философскими вольностями. Да и вольности эти вложу в голову Фёдору, ему можно, он потянет. А вот капитану нельзя, если в его голову в придачу к его бабам, ещё и эту нежить вставить, то он точно до своего Макарова доберётся, и одним нажатием пальца вышибет и Заратустру, и баб, и…  никогда он не станет майором. Пусть поживет пока, а то как-то просто уж…

   По документам выходило, что Фёдора вроде как можно отправить на пересдачу экзаменов, но можно и не отправлять. Всё это в вольной, но достаточно официальной форме Горюшкин Фёдору и высказал. И Фёдор вымолвил привычную, многообещающую фразу:

    — А может как-нибудь решим, капитан?

    — Да как тут решишь-то?! – мрачно ответил Горюшкин, и они оба посмотрели на черный колпачок сбоку окна, над которым висел приговор «Внимание, ведётся видео и аудио запись».

    Красив и образен язык взяточников и наркоманов. А вы попробуйте, не называя вещи своими именами, обозначить искомый продукт, оговорить цену и условия обмена. Эзоп отдыхает. А тут еще и камера, и микрофон.

     Они смотрели друг на друга понимающими глазами. В глазах Горюшкина Фёдор легко прочитал – «Мне очень надо, но ты же видишь…», а Фёдор также молча ответил: «Да я бы дал, а как»? «Да никак…» ответил капитан, а вслух задал бестолковый вопрос:

   — А вам зачем права?

    — Обязанности надоели.

    — А серьёзно?

    — Хочу уехать.

    — Куда?        

    — Всё равно. Лишь бы отсюда.

    — Как Лев Николаевич?

    — Да, как Лев.

    — Он плохо кончил.

    — А может оно того стоило?

    Этот бесполезный, с точки зрения получения Водительского удостоверения, разговор привёл к тому, что капитан вдруг что-то для себя решил, махнул печатью, подписал какую-то бумагу и протянул весь набор документов в окошко.

     — В 310 й кабинет, — сказал он и, прямо глядя в глаза Фёдору, добавил, — Удачи!

     Фёдор ответил: «Спасибо, капитан» и отошёл от окна. Перед лестницей остановился и оглянулся – капитан Горюшкин всё также сидел в проёме окна и смотрел сквозь него невидящими глазами. И мысль его потихоньку выбралась из оружейки и отправилась в Дорогу, на которой умер любимый классик, и капитан, быстро прикинув разницу в возрасте, а стало быть возможности, шепотом ответил на вопрос Фёдора, — да стоило, конечно! Стоило!

     В руке он всё также держал ручку, словно собираясь бесконечно долго подписывать и подписывать бумаги и документы. Возможно, точно также вертел в руках карандаш над «Русской Азбукой» и Лев Николаевич. Поди знай? Перо в руке много чего может…

         Ом…

   Шут и палач.

       В одном мирном, очень зеленом и голубом государстве жили-были два брата, Шут и Палач. Они жили в небольшом двухэтажном домике на краю деревни. Деревня эта тоже была небольшой и уютной. Дом достался братьям по наследству от умерших рука об руку родителей. Наследство можно было бы и продать, деньги разделить и разъехаться, и разговор об этом братья вели чуть ли не каждый день, но ничего для продажи не делали и жили вместе уже долго и друг друга терпели.

         Разница в возрасте у братьев была всего один год. Они в этом доме оба родились и выросли, и вместе ходили в  деревенскую школу. После школы дорожки их разошлись надолго.

          Палач был по рождению старшим и, покинув родную деревню на год раньше своего брата, быстро и неожиданно обрел свою редкую профессию и достиг в ней совершенства. Его стали приглашать в столицы многих государств, где умельцев его уровня не хватало. Человеком он был веселого нрава, но к работе относился, как и многие весельчаки, очень серьезно. Перед тем как ехать на новое место службы он тщательно изучал историю и традиции страны по законному умерщвлению сограждан. Если это было отсекание головы топором, то приехав, он требовал топор и три дня для подготовки, чтобы освоить инструмент и, не дай бог, не мучить жертву на потеху толпе. Даже во Франции, где гильотина была доведена до совершенства, он все равно три дня рубил капусту, чтобы убедиться в надежности аппарата.

         Если это была виселица, он должен был знать все тонкости повешения в данной стране, включая материал из которого изготовлена веревка, вид узла и способ намыливания, если таковой присутствовал.

         Помимо этого, если язык был незнаком, он нанимал репетитора и досконально учил фразы, которые должен сказать жертве палач перед казнью, и требовал присутствия переводчика, чтобы понять все, что могла сказать жертва. Ему также необходимо было знать должен ли он забрать одежду казненного себе или отдать родственникам. И еще многие и многие тонкости в зависимости от обычаев, религий и законов страны приглашения.

        Доводилось ему сжигать еретиков и других приговоренных, но этот вид казни ему был наиболее несимпатичен, в силу затягивания процесса и чрезмерного участия духовенства. 

        Он отказывался от работы, даже за хорошую плату, если законы страны предусматривали пытки перед казнью, искренне не понимая, зачем мучить несчастного перед смертью. Коллег, которые соглашались, он презирал. И вообще, в узком кругу палачей держался особняком и слыл гуманистом.

       В расстрелах он, однако, не участвовал, считая это оскорблением для профессии, а палачей, которые опустились до расстрелов, называл «душегубами», кличкой для палача унизительной.

        Его младший брат, Шут, от рождения был мрачен и над ним все смеялись, чтобы он ни сказал и ни сделал. Он так привык, что над ним смеются, что превратил это в профессию. Говорить он не любил и потому овладел пантомимой. Как и старший брат к ремеслу своему относился серьезно, и много и упорно занимался. И его тоже стали приглашать, и он тоже много путешествовал. И вскоре он стал выступать на тех же площадях, где перед  этим рубил голову, или вешал его старший брат. И люди на его выступления приходили ровно те же самые, которые собирались и на казни брата. Да и сценарий их с братом выступлений, в основе своей был одинаков. Сбор толпы, ожидание, завязка действия, кульминация, финал, аплодисменты, крики одобрения или возмущения.

     Когда младший брат узнавал, что недавно на этой площади произошла казнь, и казнил жертву его брат, Палач, он старался вызнать подробности и использовал их в представлении, удивляя толпу и заставляя ее вновь испытывать то же возбуждение, что и при казни. К тому же он явно использовал свою природную схожесть с братом фигурой и манерой движений. И зритель, который не видел лица Палача, скрытого маской, и вполне мог поверить в его перевоплощение, смеялся сильнее и платил охотнее. Нельзя, однако же, даже подумать, что Шут употреблял свое родство для наживы. Ни в коем случае. Он был артист, и артист от бога, и просто пользовался в полной мере местом, временем и обстоятельствами, как и положено настоящему лицедею. Нельзя исключать и присущее всем братьям соперничество, а соперничество в популярности – это практически вражда, а между братьями кровная.

     Поначалу совпадения по месту выступлений Палача и Шута были случайны, но со временем импресарио артиста заметил, что после казни, зрителей собирается всегда больше, сборы растут, и стал следить за перемещениями Палача и соответственно выстраивать график гастролей Шута. Постепенно в больших городах Европы зрители стали привыкать, что за казнью следует шутовство, а бывало и наоборот, и билеты разлетались нарасхват. Обычно было так, на первые выходные месяца городские власти назначали казнь, а на следующие приглашали шута. К тому времени братья уже ненавидели друг друга лютой ненавистью, и продолжали собирать толпы народа.

       Потом Шут стал приезжать на неделю раньше и, смешавшись с толпой, жадно следил за работой брата, перенимал его манеру, в точности ее копировал и на представлении радовал зрителя деталями именно этой последней казни. А Палач стал инкогнито оставаться в городе и также внимательно смотрел представления Шута, узнавал себя  в его пантомимах, смеялся вместе с публикой и багровел от злости. Таким образом, они часто виделись, но никогда не встречались.

       Случались накладки. Один раз билеты на представление Шута были проданы на день казни, и собралось огромное количество публики возбужденной сверх всякой меры. Братья, узнав, каждый по отдельности, о таком конфузе, расплевались с организаторами и, отменив казнь и выступление, покинули город, почти вслед друг другу, а публика, жаждущая убийства и веселья, устроила Великую Французскую революцию, взяв Бастилию и свергнув династию. Наказнились и насмеялись досыта. Но в отсутствии профессионалов и казни были пошлыми и шутки топорными.

    Так они и жили. Старший рубил и вешал, младший смешил. После казни Палач весело гулял, пел песни и тратил деньги на гулящих девок. По веселой своей природе он был влюбчив, и это знали во всех европейских борделях. Он не мог просто заплатить и воспользоваться. Ему нужно было и самому влюбиться в проститутку и ее в себя влюбить хоть немного. Платил Палач щедро, с продажной девкой обращался также церемонно, как и с жертвой перед казнью, и она умело играла любовь, а он с удовольствием верил.

    Шут по окончании закрывался в номере и пил один. Женщин он сторонился, кроме одной молчаливой и толстой немецкой вдовушки, которую навещал ровно два раза в год. У нее в погребе он хранил свои сбережения в виде золотых монет разных стран. Вдовушке он почему-то доверял больше, чем банкам, считал себя знатоком женщин и поэтому их презирал. Вдовушка вкусно и красиво стряпала и от нее он, также шутовски, перенял манеру приготовления пищи и к стряпне пристрастился.  Еще вдовушка умела приготавливать всяческие зелья из трав и кореньев, способные как излечить человека, так и умертвить.

   На закате жизни они, нарубив голов и насмешив людей, поселились в отчем доме и стали мирно жить, все также тихо ненавидя друг друга. Палач ходил на рынок, где богобоязненные старушки по традиции бесплатно давали ему продукты, колол дрова и вел дела с приходящей прислугой. По воскресеньям выстаивал службу в церкви и тихо подпевал хору. Шут готовил еду и читал газеты, и из дому никуда не ходил.

    Оба брата были одинаково богаты, не так, чтобы очень, но обеспечены до конца дней. Они скидывались на совместное хозяйство, не мелочась, но без излишеств, а других расходов у них почти и не было.

   Поначалу они собирались за обедом и пробовали разговаривать, но все разговоры заканчивались спором и ссорой. Каждый так или иначе пытался доказать другому нужность своей профессии и порочность профессии брата. Палач настаивал на необходимости наказания зла, подкрепляя цитатой «око за око», а Шут утверждал, что наказание зла зло умножает и предвосхищал толстовское «непротивление», совсем не будучи буддистом. Свои же выступления он возводил в ранг добродетели и умножения добра. На что Палач, обосновано, доказывал, что самые смешные представления Шута были пародиями на его казни, и публика больше всего радовалась именно им, и просто напросто заново проживала зрелище смерти человека в безудержном смехе. И если на его казнях смерть людей ужасала, то на его, шутовских изображениях смешила. А чего, — спрашивал он, — смерть более достойна – ужаса или смеха? И смех, вызванный кривляньями, ничего общего с радостным весельем не имеет, ибо имеет причину, и потому порочен как болезнь венерическая. И он, Шут, этой болезни разносчик и так его публике и надо. И быстро доходили они до ссоры и единственное, что их примиряло – это общее презрение к публике, которая и у Шута, и у Палача бала одна и та же.

   Много раз лично сталкиваясь со смертью, они оба одинаково ее боялись. Палач, тысячи раз производя акт смерти, а Шут, тысячи раз ее изобразив, так и не поняли все ее значение в жизни и потому боялись ее больше чем вся остальная деревня.

      А остальная деревня жила себе обычной деревенской жизнью, настороженно присматриваясь к домику на окраине. Из всех жителей, кроме прислуги, к братьям ходил только пастор местной церкви и рассказывал Палачу о чистилище. Палач вежливо пастора слушал и угощал, но в чистилище на небесах ни капли не верил. Тысячи раз, наблюдая человека перед смертью, он так ясно видел, какие муки проходит и тело и душа в ожидании конца, что представить себе не мог, чтобы кто-то с позволения или даже наставления бога мог это тело и душу мучить и дальше, после смерти. Не верил и все тут, но пастора принимал и слушал. Так на всякий случай. Мало ли как оно там сложится.

      Шут тоже присутствовал при разговорах, но участия не принимал. В отличие от брата в чистилище он верил и в  силу актерского своего воображения думал, что пастор муки еще и преуменьшает. Ему думалось и даже, как ни странно,  хотелось, чтобы там, в чистилище все было бы еще мучительнее, больнее и дольше. А пастора считал плутом и пройдохой.

      В силу возраста и положения они много рассуждали о людях, душе и боге. Но люди в представлении Палача были те зрители, которые приходили смотреть казнь. Для Шута люди были зрителями его представлений, а для пастора люди были его прихожанами. И они рассуждали, каждый о своей пастве, почему-то, не понимая, что это ровно одни и те же люди.

      Когда споры доходили до апогея и перерастали в оскорбления, в котором братья впервые объединялись против пастора, тот, с видом превосходства вспоминал о церковном каноне, запрещающем хоронить лицедеев и палачей на общих кладбищах, а вот вопрос об отпевании, либо панихиде зависел целиком от позиции местного священника, то есть именно его, пастора. И этот привычный шантаж всегда срабатывал. Братья давно смирились с тем, что лежать им придется отдельно от обычных мирян, и даже усматривали в этом некую избранность и превосходство, но мысль о возможности ухода в мир иной без отпевания, либо упоминания имени в панихиде, была, почему-то, нестерпима и обидна, стократно более чем молчание зрителей после казни или представления.

      Пастор, будучи человеком и корыстным, и властолюбивым, в душе своей все же следовал христианским заповедям добра и прощения, и давно уже сам для себя решил, что отпевать братьев он, конечно, будет, но сообщать об этом не спешил, не желая выпускать из рук инструмент воздействия. Даже наоборот, он всячески убеждал Палача и Шута, что преступить эту черту он никогда не сможет, и лежать братьям в земле сырой неприкаянными.

     У пастора служил викарием молодой еще человек, хлебнувший уже новоявленной заразы «свободы, равенства и братства» французской революции, во многом братьям обязанной.  Он, в пику пастору, откровенно исповедовал «равенство» в жизни и в смерти всех людей, и, в случае смерти самого пастора, наследовал его чин.

     Викарий, также навещал братьев, кушал вкусные, приготовленные Шутом блюда, пил вино и чай, и всячески давал понять, что будь он пастором, он бы вопрос их жизни после смерти решил, все-таки по божьи, по-христиански, и даже перед епископом бы похлопотал. Братья молодого священника всячески привечали, внимательно слушали, хвалили и, как-то незаметно, позволили себя уговорить. Словом, впервые в жизни братья сговорились.

     В очередной раз, навещая свою вдовушку, Шут лестью и обманом выманил у нее зелье, при добавлении которого в вино человек умирал медленно, но неизбежно и смерть на отравление ядом похожа не была. Зелье это, как любое лекарство в малых дозах лечила, в больших убивала. Он выпросил его, как бы для себя, против желудочных колик, и даже немного принял, когда был у вдовы, и сделал вид, что сильно полегчало, и подробно записал, сколько капель полезно, а сколько смертельно. И довольный уехал.

   Пастора убивали полгода. Он все также ходил к братьям откушать. С ним всякий раз стал ходить викарий. И три человека за столом жадно следили за каждым глотком священника. Они знали. Зелье действовало так, что сразу после приема пастору становилось на время легче, а потом боли в желудке усиливались, и чтобы смирить эту боль, пастор как на заклание все шел и шел к братьям.

   Потом он окончательно слег и умер в мучениях, обо всем догадавшись. Перед смертью в кругу близких и викария, он, глядя ему в глаза сказал: «Вы меня убили» и почил, наконец. Викарий объявил, что знает, кто убил пастора и развернул кипучую деятельность. Еще до похорон священника он написал подробный донос в епископат и пустил нужные слухи по деревне.

    Шута и Палача тут же арестовали и начали следствие. Под пытками Шут признался, что яд ему дала вдова, и сообщил имя и адрес. Палач все подтвердил, пыток не дожидаясь, но его все же пытали согласно обычаю. Потом привезли вдову, которая ничего не признала, кроме  знакомства с Шутом. Ее тоже пытали, но безрезультатно. К концу следствия она помешалась умом от боли и предательства, и, когда смотрела на Шута, смеялась или мычала.

    Викарий был везде. Настал его звездный час. Он одинаково активно участвовал в следствии и готовился к похоронам пастора. Пока вели следствие, пастора положили на лед и сберегли  до вынесения приговора. Приговор вынесли быстро и единогласно, а вот с видом казни определиться не могли. Вроде как, по старым канонам, преступники попадали под сожжение, но сожжение уже давно не применялось и споры разгорелись вокруг топора и веревки. И тут опять всех удивил викарий. Он быстро съездил в город и за ночь сделал письменные копии со всех решений о сожжении, а также сделал выписки из таких первоисточников, что возразить этим документам ни у кого не хватило духу. Более того, Викарий, уже игравший первую скрипку, научно доказал, что после сожжения пепел необходимо смешать с землей, зарядить в пушку и выстрелить на закат. Для этого из города доставили пушку с прислугой.

   Решили сначала сжечь преступников, а потом похоронить пастора.

   Народу на казнь собралось огромное количество. Само собой была вся деревня, но также очень много приехало из города и других окрестных деревень.  Были даже  корреспонденты и иностранцы, привлеченные знаменитыми именами Палача и Шута. Много всякого приехало из города Вдовы, посмотреть, как она сгорит, наконец.

   Братья впервые на сцене были вместе. Перед смертью они обнялись и сказали друг другу: «Прости, брат». Вдова, все также ничего не понимая, мычала и смеялась. А Викарий все-таки исполнил свое обещание, и пока Палач, Шут и Вдова горели, читал молитву. А зрители умилились и, на всякий случай, сожгли заодно дом Шута и Палача.

    На следующий день похоронили пастора при скромном стечении народа. Викарий, ставший уже пастором, с той же теплотой в голосе прочел молитву, а потом, выпросив у пушкаря факел, пальнул на закат пеплом Палача, Шута и Вдовы, смешанном с землей.

    Прошло немного времени и люди мало изменились. Все также вдовы готовят целебное зелье, которое убивает, все также гастролируют по городам палачи и шуты, и также на смену пасторам приходят викарии. А деревня все также женится, рожает и смотрит на представления шутов и палачей.

     И все также с восхода на закат бежит солнце и, дай бог, чтоб оно не останавливалось и не оглядывалось, когда ему вслед стреляют из пушки пеплом, смешанным с землей.

               Мир в хату. Игорек.

     Игорек появился в камере по всем правилам, пожелал хате мира и спросил, кто смотрящий. Потом подошел к Ване Америке, коротко объяснил, кто он по жизни, по какой статье и получил свободную шконку. Сухонький, лысоватый мужичок, в друзья ни к кому не лез, больше молчал, а когда спрашивали отвечал коротко и разумно. Таких в тюрьме ценят, хотя бы потому, что они занимают ровно столько пространства, сколько необходимо для его существования и на чужое не претендуют. Пространство в тюрьме определяется не только, и не столько квадратными метрами на одного сидельца, а больше количеством разговоров, эмоций и настроений исходящих от каждого проживающего. И при появлении любого нового, более говорливого, и более эмоционального зэка, пространство это сжимается и начинает нагнетать, «нагонять давления», как очень точно говорят сидящие в тюрьме люди. Поэтому, быстро присмотревшись к Игорьку, хата поняла, что давления не прибавится и бродягу приняла.

   Игорек был бродягой реальным, пешком исходившим всю Россию от Архангельска до Краснодара. По пути он подрабатывал и подворовывал, без излишеств, чтоб одеться и пропитаться. Срок ему светил уже не первый. На зоне был обычным мужиком, к блатным не стремился, красных презирал, в разборки не вмешивался.

   На первую же прогулку отправился босиком. Прогулки даются по утрам, после подъема и обязательного ежедневного шмона. Сидельцев выгоняют на «продол», тюремный коридор, где они дружно садятся на корточки лицом к стене или стоят в клетке, небольшом зарешетчатом прямоугольнике, если таковой на продоле стоит. Одного зэка оставляют в камере, якобы для того, чтобы, присутствуя на шмоне, он мог засвидетельствовать, что режимка (служащие режимной части, которые и проводят шмон) ничего не подкинула. При этом все прекрасно понимают, насколько мало значат и сам зэк, и его свидетельство.

   А дело было зимой. И Игорек наш босичком по холодному полу, по железным ступенькам прохода, и по самому дворику, снегом посыпанному, быстренько, с улыбочкой все полчасика погулял.

  Прогулочные дворики устроены на крыше тюрьмы. Это просто огороженные забутовочным кирпичом камеры, с решетками вместо потолка. Вдоль верхнего края камер устроена дорожка, по которой ходят режимные стражники и наблюдают, чтобы все действительно гуляли, и ничем непотребным не занимались, и пытаются пресечь общение между двориками. Народ всё равно выкрикивает свои клички, ищет подельников или просто знакомых. Очень интересно если через стену гуляет женская хата. Тут уж завязываются на скорую руку знакомства, романы и переписки. Жизнь есть жизнь и её никто не отменял, никакие стражники, решетки и кирпичные стены.

    Бывают диалоги между двориками очень даже занимательные, и их потом тюрьма долго обсуждает.

     В этот раз хата Вани Америки оказалась во дворике между двумя, в которых гуляли подельники Вася и Коля. Они доорались друг до друга через Ванькин дворик и очень обрадовались возможности пообщаться, потому как подельников в одних хатах не держат, чтоб не сговорились и не поубивали друг друга, а тут такая радость — нашлись ребята на расстоянии крика и стали свою делюгу обсуждать. Другие притихли, понимая, что такая редкая возможность ребятам представилась, и мешать не надо. Через минуту уже все, гуляющие в зоне достижения крика, знали об их неудачном разбое. В общем-то ничего интересного, если бы не концовка разговора. Уже перед окончанием прогулки Коля вдруг крикнул:

    — Вася, а я от ножа отмазался.

    — Молодец, братан, а как?

    — А я сказал, что это твой нож…

     Тюрьма грохнула так, что забила вопль Васи – «Ах, ты падла…». И никто Колю не осудил, еще бы, такая возможность поржать всегда праздник, а Вася с Колей пусть сам разбирается, чужое дело – потемки, и кто знает – кто, вообще, по жизни Вася и почему так сделал Коля. Бог им судья, и флаг им в руки.

     Босоногий Игорек внимание, конечно, привлек, но не так, чтобы уж чрезмерное. Тюрьма – место не совсем обычное, и люди здесь тоже разные. Ну ходит парень босиком, мало ли закаляется, дело личное, никому не мешает.

     Разговор об этом все же в хате зашел, многие давно уже вместе сидели, все переговорили, а тут какой-никакой, а повод. Дело в том, что Игорек и по хате босиком ходил и Америка все же спросил:

     — Игорек, у тебя что – с обувью проблема?

    — Да нет, это я так, на всякий случай.

    — В смысле? Закаляешься?

    — Ну да. Когда надо выручает.

    Все примолкли, понимая, что сейчас какая-нибудь интересная байка начнется. Отмолчаться в тюрьме невозможно. Один старый зэк, как-то давно, еще в транзитке, сказал Америке: — Общаться в тюрьме надо. Только надо уметь это «надо».

    Новый человек что-то рассказать должен. Кто-то о деле своем расскажет, кто-то о жизни на гражданке, кто-то о семье, неважно о чем, о себе, о друге, о женщине, важно, что и как он говорит, и в зависимости от рассказа хата или окончательно принимает новичка, или продолжает изучать издали, а иногда и отторгает раз и навсегда. И еще, опытный сиделец понимает, что рассказ должен быть интересным, лучше смешным и со счастливым концом. Тут бед у каждого своих хватает, и чужих никому не нужно.

   Бродяжничает Игорек давно и в разные ситуации попадал, и про одну такую, где его реально закалка спасла, поведал.

   Случилось это всё в том же Краснодаре, в январе месяце, а год он не уточнял, да он и не важен. Под новый год Игорек с бригадой местных работяг шабашили на даче у одного прокурора. Краснодарские прокуроры – народ небедный и потому жадный, и дело даже не в городе, и не в прокурорах, так вообще сложилось на планете издавна. Как только соберутся в одно место деньги в изрядном количестве они сразу требуют к себе особо внимательного отношения, охраны и умножения. «Рубь — не деньги, рубь — бумажка, экономить тяжкий грех…» пел Владимир Семенович и был прав. А вот миллион уже не бумажка, миллион это деньги, и если рубль тебя сам легко отпустит, то миллион вцепится всеми картинками, портретами и водяными знаками и схватит мощными цифрами за причинное место, и держать будет пока причинное место не станет бесполезным, а зачастую и дольше, до самой смерти. А умирать богатому человеку тяжко. Он не о следующей жизни думает, а кому после этой всё останется и смогут ли они сохранить и приумножить. И точно знает, что так как он не смогут, и переживает сильно, пока не сдохнет.

  Новый год встречали на стройке. Бригадир денег не дал, сославшись на прокурора. А тот вообще на даче не появлялся, некогда ему, он человек занятый, людей сажал, а на свободе их еще много ходит не пристроенных. На закусь кое-как наскребли, а вот на выпить не нашлось. Ну и ломанули они прокурорский минибар из дубовой стенки. А там много, очень много маленьких и больших бутылок, разной окраски и все названия не по русски. Сначала пробовали все по отдельности, да доза показалась маловатой, ну и смешали всю мелочь в трехлитровый баллон и желаемого эффекта быстро достигли. Покутили славно и даже за здоровье прокурора выпили, а утром проснулись, осмотрелись и испугались. И нет бы дождаться бригадира и покаяться, так нет ломанулись со страху с дачи и инструмент прихватили, куда ж без инструмента.

  Обидеть прокурора может каждый, но не каждый может убежать. Взяли их всех быстро, сразу после Нового года, похмельные опера. И стали колоть на такое, чего Игорек не то, что не знал, как выглядит, он и названия даже не все понимал. Прокурор, профессионально прокрутив ситуацию, решил, видимо, от чего-то избавиться, а чего-то легализовать и Игорьку выкатили немалый список похищенного, где были какие-то документы, какие-то облигации и бриллиантовая брошь, цены немалой. Игорек опытом своим почуял, что в чистую соскочить не удастся и согласился на брошь, потому как в документах он ничего не понял, а вдруг там какая ни на есть государственная тайна, а с этой статьей лучше не баловать.  Брошь он взял на себя, а с документами предоставил разбираться подельникам и операм. Видеть не видел, знать не знаю. Опера, люди тоже бывалые, возражать не стали, брошь так брошь, веди показывай где заныкал. Игорь указал место одной помойки на берегу Кубани. Его одели в наручники, взяли пистолеты, протоколы и повезли на речку, изымать драгоценности. Двое оперов и водитель.

   Приехали. Где? Здесь. Где здесь? Да вот здесь, в этой куче. А кучка, несмотря на мороз пованивает. Потыкали палками, не нашли. Давай сам доставай. А как сам, руки в браслетах. Сняли браслеты и встали спиной к берегу, на всякий случай. Молодцы опера, всё правильно. Только вот снимать браслетики права не имели, но не самим же в дерьме ковыряться. А Игорек не долго думая, побежал по речке пока лед не кончился и в воду, прямо посередке. С этого берега лед и с того берега лед, метров по двадцать, а в середине вода черненькая бежит, тоже метров двадцать. И помахал Игорек саженками по течению. Опера по берегу бегут, пистолетики повыхватывали, кричат: «Плыви назад, гад, застрелим, на хрен», а он им: «Стреляйте», а сам знает – не будут они стрелять, только если сдуру. А как они потом отчитаются? И если труп без наручников достанут, то как объяснят, почему он не стреножен и как убежал, и каким образом его в реке застрелили? Да тут залет, хуже побега. Так они и шпарят. Игорек лихо по течению, опера по берегу бегом и уговаривают. И ждут вдруг замерзнет, сам вылезет. Но Игорек не мерзнет, знай намахивает. Опера забежали на Тургеневский мост, последний в городе по течению, попробовали камнем попасть в голову, промахнулись. Водила ментовской уже откровенно ржет, прохожие весело интересуются. А горемыка наш так по течению и ушел. Выскочил на другой берег в Адыгею и там на дачах затерялся.

    Молодец, Игорек, наш парень. И мораль очень сильная во всей этой истории. Коли ты мент, то служи по уставу, и будет тебе счастье. А коли ты не мент, то всегда заботься о своем здоровье, закаляйся, зубы чисти, читай книги, желательно классическую Русскую литературу, относись с почтением к старикам, помогай детям, будь патриотом, не собирай доллары в офшорах, а поднимай малый и средний бизнес в своей стране. Будь честен перед лицом своих товарищей, цени мать и отца, поминай деда, павшего под Харьковом в сорок первом, не гнись под сильного и не обижай слабого, короче не будь геем, в самом его неприглядном названии.  Будь мужиком и все приложится. Вот так вот, как-то. Как-то так… 

 

                     Найда

Жил был Иван. И было у него два друга, муж и жена. Мужа звали Саша, а жену тоже звали Саша. И была у них собака – Найда. Хотя Найда был пес. Кобель.

    Как-то раз Иван взял бутылку водки, “Пшеничной “, и пошел к Сашам. Посидеть. Саша пожарила яичницу, порезала огурчики, сала, колбасы и хлеба. Иван достал “Пшеничную”, стал разливать.

          — Я не буду, — сказала Саша.

          — И я не буду, — сказал Саша.

          — А я буду, — сказал Найда.

    Иван удивился, но налил. Помолчали. Сашам стало неловко.

          — Ну будем? – спросил Иван.

          — Будем, — ответил Найда.

          — Ишь, насобачился, — хмыкнула Саша.

          -Цыть, — рявкнул пес, — насобачился, я как насобачусь, вам тошно станет.            Ну давай, Иван.                     

         — Давай – сказал Иван. Ему тоже стало неловко.

    Выпили. Найда сковырнул ногтем огурец и сладко, как наст под ногами, захрустел. Иван крякнул, понюхал хлеб, подумал и зацепил вилкой колбасу.

        — М-да…- протянул Найда, — хорошо. Ну что Иван, на вторую лапу?

        -Тьфу, — сплюнула в сердцах Саша и вышла.

        -Я тоже … это,- мялся супруг, — вставать рано.

       — Иди, — разрешил пес, — толку тут с тебя, иди.

     И Саша ушел. Спать. Просто спать. Выпили по второй. Захорошело. Иван достал сигарету, закурил. Найда тоже вытащил одну, повозился, пристроил меж когтей. Дымнул в потолок. Фыркнул.

     — Как жизнь, Иван?

      — Собачья – брякнул Иван, брякнул и спохватился, — живу, в общем-то ….  что…

      — Чего там, валяй, — благодушествовал пес. 

   Кончик носа у него запотел, ухо свисло на глаз, хвост незаметно для хозяина постукивал по ножке стула. Тук, тук. Ивану тоже захорошело.

      — Живу, в общем-то… работаю, квартирка есть.

      — Где работаешь?

       — На кладбище.

       — Где?

       — На кладбище.

       — Бедный Йорик.

       — Чего?

       — Это Шекспир. Неважно. Что делаешь-то?

       — Дак, что ж делать на кладбище? Кому могилку вырыть, кому оградку поправить.

       — Да весело. А живешь?

       — Да там же и живу, при кладбище. Квартирка у меня.

       — Не страшно?

       — Нет привык. В городе страшнее. У меня тихо. Которые умерли, они не навредят, а в городе хулюганят. Нет, у меня тихо, — зачем-то повторил Иван.

      — From where no traveler return, —  сказал Найда.

      — Чего? 

     — Это тоже Шекспир. Неважно.

     — А….

     Выпили еще. Помолчали. Теперь молчали хорошо. Уютно молчали, без напряги.

    — Ты-то как? – спросил Иван.

    Он первый раз пил с говорящей собакой и потому не знал, что можно спрашивать, а что нельзя. Не спросишь же, — что это ты тут разговариваешь по-человечески и водку пьешь вот, и куришь. Сам он тоже и разговаривал, и водку пил, и курил, и если бы его об этом спросили – почему мол, то он и не ответил бы, пожалуй.

     — Что как?

     — Ну живешь?

     — Живу, брат Иван, живу, в хвост не дую, хлеб жую.

    Пёс изрядно захмелел. Он сидел совсем по человечески, изогнув лапу в локте и подперев морду когтями. Пепел падал на шерсть и скатывался на скатерть.

     — Смокинг, блин, — проследив за пеплом, хмыкнул он, — живу, что ж…Жизнь есть подвижный сгусток энергии материи между двумя небытиями, которые, в свою очередь, тоже являются энергиями материи иной органики. Но это не важно, — и помолчав добавил:

    — Я ведь, того, — породистый…

     — Какой породы? — спросил, наконец, Иван.

     — Говорящей, — рассмеялся Найда. – Но это не важно. Давай выпьем.

     -Давай.

     Они выпили и стало совсем уютно в обшарпанной кухне, с мелко дрожащим холодильником. Иван показывал фокусы на спичках, как перебраться в лодке с одного берега на другой, по двое в лодке и никого не оставляя. А Найда говорил, — не считая собаки, это Джером и это неважно, и учил Ивана правильно выкусывать блох от хвоста и против шерсти.

      Потом Найда занял у знакомой суки (тоже говорящей) денег, и они обратили твердое тело в жидкое, по выражению Найды, а по разумению Ивана — просто купили водки и выпили ее в парке, куда Найда повел выгуливать Ивана и предлагал ему полаять на луну, и говорил, что это Есенин, и это неважно.

       Потом Иван занял у своей знакомой суки, и они сидели на краю свежевырытой могилы, и Иван объяснял сложную технологию могилокопания, а Найда утверждал, что там на дне должна быть буржуазия, поскольку Иван пролетариат и пытался вспомнить автора. Но не вспомни, а просто сказал, — это не важно, и плюнул вниз.

       Потом они ходили между крестов, звезд, голубей и плит, и Иван говорил, что вот живут люди без Ивана живут, а как умрут, то куда им податься? – к Ивану. А Найда все пытал:

      — Я тебе друг?

      — Друг.

      — А ты человек?

      — Человек.

      — Значит я собака?

      — Собака

       Простейший силлогизм, куда деваться. И тихо было на кладбище. Смирно лежали под звездами герои и дважды герои (хотя Найда никак не мог постичь – как это можно быть дважды героем, герой он и есть герой, раз и навсегда). Лежал крещеный и некрещеный люд. Дети и взрослые. Но лежали тихо. Одно слово усопшие. Хорошее слово. 

      И еще они пели и выли, выли и пели. И уважали друг друга и рассказывали, перебивая, но выслушивая. А Найда спрашивал:

     — Як умру то поховаешь?

     А Иван отвечал, — Да зачем ховать, схороню по-человечески. Да ты живи, друг, в тебе же дар божий.

     — Так у меня, стало быть, душа есть? – пытал Найда и совсем по-собачьи заглядывал в глаза.

    — Да конечно есть, — успокаивал Иван, — ты же тварь божья.

    — Так, ведь, все же – тварь, — не унимался Найда.

    — Так, и я тварь, — оппонировал Иван, — Все мы твари, все мы человеки…

    — Да, ведь, не все, — тыкался мокрым от слез носом Найда.

    — Так, ты ж говоришь!

    — Ну так, что ж, что говорю?! Все говорят! Душа нужна!

     — Ну ты же плачешь!

     — Да все плачут коли больно…

    — Да тебе ж не больно, а ты плачешь…

    — Да больно мне…

    — Да ну тебя…

       Проснулся Иван рано. В домике при кладбище лежали пустые бутылки, свалялась собачья шерсть на коврике. Тряхнув головой и не почувствовав похмелья, Иван обрадовался. Проскочил через дверь в контору, пока никого нет, постоял, подошел к телефону. 

       Ответила Саша:

     — Да… все хорошо. Найду? Какую Найду? Ты что Иван, мы здесь живем с Сашей, только с Сашей, а у Саши совсем и аллергия на мех. Нет, Ваня, мы уезжаем, нет… не далеко, но надолго. Да… извини…. Ага. Ну пока, пока, пока.

      Положила трубку. Посмотрела на нее, будто что-то решая, но так и не решила. Изогнулась дугой к двери, крикнула:

     — Саша, ты выгуливать? Намордник одень. А то соседи жалуются.

             Сволочи. Но это не важно.

                                    Баба Дуня.

      Бабу Дуню хоронили, что называется, всем миром. Гроб несли на руках от дома до кладбища, а следом шла бесконечная вереница людей – родственники и пациенты. Я не знаю друзей своей бабушки, их в общем понимании этого слова, наверное, и не было. Она любила всех, и в ее отношении к людям и людей к ней было, что-то большее, чем дружба. Она лечила молитвами. Исцеляла.

     Я помню еще в детстве, как у дома стояли машины с номерами из разных областей и даже республик Советского Союза. Мы, ее внуки, я, мой старший брат Вова и двоюродный Юра, воспитанные в атеистической советской школе не верили ни в бога, ни в черта, ни тем более в исцеляющие молитвы собственной бабушки. «Нет пророка в своем отечестве».

     Денег она за лечение не брала. Принимала помощь продуктами. Сама гнала самогон и делала чудное домашнее вино из Изабеллы.

     Много позже мы с Ольгой, моей женой в то время, на лето переехали в Калабадку, на нашу семейную дачу на Азовском море и в соседнем автокемпинге «Лето» открыли массажный кабинет. Ну как кабинет, сняли в аренду небольшой вагончик, поставили массажный стол, вооружились детским кремом и одели белые халаты. Ольга в то время работала массажисткой в кооперативе «Здоровье», она пригласила в гости хозяйку «Здоровья», Татьяну, а ты быстро сообразив, что летом лучше окучивать немощных в курортной зоне, предложила идею салона в кемпинге. Дело пошло довольно сноровисто. Меня научили измерять давление, нацепили на шею стетоскоп и посадили на прием больных. О медицине, в то время я знал по фильму «Собачье сердце» и по прививкам в школе и армии.

     Ольга с Таней, пахали с утра до вечера, в день зарабатывая, столько сколько в то время рабочий получал на заводе за месяц. Однажды мне принесли рентгеновский снимок сломанной кисти, я долго изучал снимок вверх ногами и назначил, естественно массаж этой самой кисти. В кемпинге почему-то считали, что я и есть самый главный врач в этой компании. А я следовал простой медицинской доктрине – «не навреди», нахватался медицинских терминов, неплохо их складывал в предложения, а когда вообще не врубался в диагноз, глубокомысленно говорил: 

       — Данных, конечно, не достаточно, надо бы провести детальное обследование… Хорошо, я посоветуюсь с коллегами.

       И назначал общий массаж всего больного. И не повредит и прибыльно.
Когда мы перемяли весь автокемпинг и часть соседних баз и поток страждущих стал иссякать, Татьяна провела обход и раздала приглашения на лекцию о пользе массажа. В то время, да и сейчас, Калабадская полоска моря, от станицы Голубицкой до Пересыпи не отличалась сильно развитой инфраструктурой развлечений. То есть, было море, пляж и все. Только наша троица в белых халатах. В столовую, где проходила лекция, битком набилось баб, мужики нашу затею демонстративно игнорировали.

      Татьяна уже подходила к концу рассказа о целительных свойствах массажа, и люди уже понимали, что вылечить можно все при помощи рук и крема, когда одна любопытная бабенка спросила:

      — А от алкоголя мужиков вылечите?

    Таня замялась:  

      — Алкоголь, знаете, несколько иное заболевание…

    Но ее перебили:

      — А вот по телевизору показывают, что гипнозом все, мол, лечат.

   В то время по нашему ТВ показывали всякие чудеса с Кашпировским и Чумаком. Они заговаривали воду через экран, вводили в транс целые залы и излечивали все неизлечимое. Не знаю, что нашло на Таню, видимо финансовый спад, но она вдруг выдала:

       — А вот Иван Анатольевич у нас гипнотизер. Он может.

   Я ошалел, но брови сдвинул. Честь флага превыше всего.

       — Он недавно закончил курсы психофизического воздействия и уже успешно практикует. Можете записываться прямо сейчас.

       — А сколько стоит?

      Таня посмотрела на баб, потом на меня и выдала астрономическую по тем временам сумму. 

      — 25 рублей сеанс, — и добавила, — в 90 процентах случаев достаточно одного сеанса.

        «Сдурела баба, — подумал я, — Ну и слава богу, никто не придет». Ан, не тут-то было. На святое дело нашлись заначки, и к концу лекции записалось человек десять. 

        Вечером мы с Таней крепко выпили, поругались, помирились, обсудили детали и утром, с бодуна, я начал психологически воздействовать, на таких же, как я, похмельных бедолаг.

        Женщин я выставлял за дверь и работал с пациентом с глазу на глаз. Сначала я выспрашивал всем известные вещи про бессонницу, галлюцинации, проблемах в семье и на работе. Из ответов понимал, что большинство из них пьет значительно меньше и реже меня, и без особо тяжких последствий. Но… гулять так гулять, лечить так лечить. Я вызывал в кабинет супругу больного и, довольно толково, как мне казалось, объяснял, что ставить код на полный запрет прямо сейчас никакого медицинского смысла нет, тем более, что я не смогу наблюдать пациента в долгосрочной перспективе и возможен рецидив. Слова «долгосрочная перспектива», «рецидив» и стетоскоп на груди действовали безотказно. Я снова удалял женщину из кабинета, давил большими пальцами на глазницы, нажимал на болевые точки на висках и «ставил код» на снижение потребления алкоголя. И все были счастливы. Мужик потому, что понимал, что прямо вот сейчас в отпуске бросать бухать не надо, женщина потому, что он согласился и процесс начался, а кооператив «Здоровье», ну тут понятно…

      Что интересно, позже приходили жены пациентов и благодарили. Утверждали, что мужики после сеанса пить стали гораздо меньше и как-то приличней. Я сдвигал брови и говорил, что все правильно, процесс пошел, вы, мол, на них не давите, будьте мягче, сговорчивей и проч. Сам я со временем пить стал больше и серьезней и все симптомы, о которых выспрашивал мужиков, испытал на себе. Господь ничего не прощает и в наших сделках с совестью не участвует. 

      И вот к нам на дачу приехала баба Дуня. Она вообще любила поездить. Зимой, закончив хлопоты с огородом, садилась в поезд и ехала по родне. В Архангельск, Вологду, Шахты… Путешествовала она в общих вагонах. За трое суток пути ее знал, не то, что весь вагон, весь поезд. Когда мы ее встречали на станции Кипелово провожать выходил весь вагон. Ей совали в руки бумажки с адресами, звали в гости, прощались, чуть ли не в плач. 

       Приехав на дачу, двухкомнатный вагончик в десяти метрах от берега, она посмотрела на море и сказала:

       — Уезжать надо. Затопит тут все на… 

     Баба Дуня ругалась матом красиво. Не всем это дано. Речь ее при этом не грубела, а делалась сочной. Сам мат в ее устах переставал быть матом и становился метафорой. Она осталась на три дня. Место это и теперь стоит и не затонуло. Но я вспоминаю историю про Иоанна Кронштадтского.  Приехав в какой-то российский город, он отказался выйти из вагона и говорил, что-то вроде: «Вода, вода кругом, нельзя, все затопило». Тогда никто ничего не понял, сухо было все вокруг, а через несколько лет смыло наводнение и станцию, и город. Не все так просто с нашими святыми. И кто знает, что будет с Калабадкой со временем. Один раз ее уже сносило ураганом. Только несколько домом осталось.

     Бабушка осталась, а к нам, принимая нас за реальных медиков, время от времени приходили люди с жалобами на здоровье. И вот, когда у нас была баба Дуня, пришла женщина с пацаненком лет семи. Мальчик вторую неделю маялся животиком, понос, рвота, почти не ел. Мамаша измаялась с врачами и лекарствами и пришла к нам. А тут у нас бабуля. Выслушала она мамашу, налила в баночку воды, ушла в вагончик. Потом позвала мальчишку и закрылась с ним на пол часа. Из вагончика доносилось невнятное бормотанье, бабушка читала молитву. Потом вышла отдала баночку с водой мамаше, там еще оставалась половина и сказала:

       — Он поспит еще немного. Как проснется, забирай, а вечером перед сном пусть водичку всю выпьет. 

       Через день, когда бабушка уехала, пришла женщина, счастливая. Конфет принесла, пробовала денег дать, мы не взяли, знали, что нельзя, не берет баба Дуня. Говорит, — Все сделала как бабушка сказала, выпил он водички, всю ночь спал крепко, а утром веселый, здоровый, поел хорошо и купаться побежал. Верно говорят, — как бабка пошептала. Так первый раз я видел, как лечит бабушка. 

    Жизнь у бабы Дуни, как и у всей страны, тяжело складывалась. Отец ее, мой прадед, был коннозаводчиком в Луганской области Украины. Владел изрядным поместьем. Жил зажиточно. После революции семья разделилась на красных и белых. И все же брат-чекист пришел к Николаю ночью и сказал:

      — Уходи, брат. Утром вас заберут. Не хочу твоей крови. Уходи.

    Николай поднял семью. В ночь пошли в Ростовскую область. Сначала гнали весь скот – лошадей, коров, овец. Потом бросили, поняли, не уйти со стадом. Убьют.

    Долго маялись по стране. Всплыли в Вологодской губернии, деревне Семигородняя, Харовского уезда. Деревня жила лесом. Лес валили, пилили, делали доску, шпалы. До сих пор помню улицы Семигородней. Тротуары из доски пятерки, а дороги засыпаны опилками толстым слоем. Гоняли по ним на мотоциклах. Дороги были мягкими и ухабистыми. Яма, бугор, яма, бугор. Как на американских горках. Дух захватывало. Там же на речке троюродные братья научили нас с Вовкой плавать. Обучение было простым. Выплывали на плоту на середину реки и сбрасывали нас с плота. Захочешь жить – поплывешь. Жить тогда хотелось сильно.

    Мужа бабушки, моего деда Ефима, репрессировали перед войной. Он был железнодорожником, причем не рядовым, а то ли мастером, то ли инженером. Железный нарком Каганович наводил порядок на железке, оптом сажая «вредителей» — инженеров, мастеров, стрелочников, начальников путей.

    Осталась бабушка, а в то время, совсем не бабушка, а молодая, красивая баба с четырьмя детьми, детьми врага народа. Стирала, шила, убирала по домам, к вечеру зарабатывая на чугунок каши. Каша томилась в печи, когда, иной раз приходили сельсоветские активисты и со словами, «что жрать собрались враги народа» выбрасывали кашу в огонь, на глазах четверых голодных детей. А бабка пахала и не озлоблялась. Иной раз выходила в круг на вечеринке деревенской и тогда расступался народ. Танцевала баба Дуня как жила – искренне, весело, от души, с надрывом иногда. Лихо плясала, после дня труда тяжкого.

     Так в труде, песнях и плясках по субботам и пережила она войну, разруху, голод. 

     Как-то утром, в марте 53 го, месила бабуля тесто для хлеба. Прибежала соседка, вся в слезах с рёвом:

      — Дуня, Сталин умер.

      — Ну и хрен с ним, — спокойно среагировала баба Дуня.

      — Да ты что?! Как же жить то теперь будем?

      — Да как жили, так и будем жить. А может еще и лучше.

      Я не знаю, когда бабушка начала лечить людей. Я только знаю, откуда то, что иначе и быть не могло. Очень многое тогда пережил народ. Страшно сказать, сколько погибло людей, сколько озлобилось, сколько совестью своей поступилось. Но тех, кто выжил, выстрадал и зла в душе не накопил, отмечает господь и награждает. В этом Вера Православная, а не в обрядах и службах поповских.

      Выпить баба Дуня любила, но пьяной я ее никогда не видел. А вот под шофе, навеселе бывала частенько. Любила она петь, а слуха не было напрочь. Она себе купила гармошку-двурядку. Выпивала стаканчик своей изабеллы и выходила с гармошкой на улицу. Садилась на скамейку, тянула меха и громко голосила. Концерт длился минут 10-15. Выходили соседи, просили:

      — Баба Дуня, Николавна… Ну хорош уже, дети спят.

    Бабуля заканчивала песню, беззлобно материла соседей, шла домой, коротко молилась и засыпала.

     Как-то, уже будучи студентом, приехал я в гости к бабуле. А бабуля вся в зеленке, лицо, руки, ноги. Подралась с соседским бульдогом. У нее всегда была какая-нибудь безродная дворняга, которая сама откуда-то появлялась и приживалась. Тогда у нее жила сука Ица. Почему Ица? Да потому, что умница, красавица, любимица. Короче – Ица.

    Бульдог соседский, взрослый кобель проник в бабкин огород и стал гулять как у себя дома. Ица, весом в два раз меньше, сцепилась с ним на картофельных грядках.  Дрались отчаянно. И совсем было придушил бульдог Ицу, как в бой вступила бабуля. И хоть бы дрын какой взяла или лопату. Так нет, пошла врукопашную. И одолела фашиста. Но и тот покусал и оцарапал бабулю изрядно. Родня вся в голос, мол, к врачу надо, уколы против бешенства, мало ли что. Но бабка, испокон, по врачам не ходила, зеленкой обмазалась вся и залечилась.

    Она как-то ногу сломала. Вызвали скорую, приехал врач. Молодой еще, ретивый. Зашел, смотрит, а бабка ногу сгущенкой мажет. И как не уговаривал поехать гипс наложить, она ни в какую. Он потом специально несколько раз заезжал, проверял. Все срослось чисто, даже не хромала. 

   В детстве она нас часто защищала от родителей.  Помню, мы тогда потихоньку уже курить пробовали. Спер я у дяди Пети сигарету и положил в нагрудный карман рубахи. Она через тонкую ткань выпячивалась своей округлостью и мамка, тут как тут, — иди сюда, что это у тебя там? Я в огород, затихарился, сижу, думаю, почти как Чернышевский, — что делать? Тут баба Дуня, откуда ни возьмись:

     — Давай сигару свою.

     — Зачем?

     — Давай, говорю.

    Отдал. Она мне болт, как раз размером с сигарету протягивает:

      — На, положь.

      Прокатило.

     Так вот, приехал я к бабушке. Обнялись, расцеловались. То да се, как жизнь, как родня. Я ей, — может выпьем, бабуль. Она, — а чего нет?  Непомножку можно. Пошли.

     Спустились в подвал. Прохладно, сыро. На полу и по полкам банки с закатками, посередке стол. На нем самогонный аппарат. Дядя Петя смастерил. Бабуля завела прибор, под краник поставила увесистую стопку. Сидим, ждем. Минут за десять накапало. «Давай, внучок», — говорит. Я выпил, закусил. Еще минут через десять накапало и бабке. Повеселело, непомножку. Баба Дуня была не сильно грамотной, писала с трудом, с ошибками, но слова придумывала всегда интересные. За час мы грамм по триста осилили. Я закурил. Бабуля тоже попросила, хотя и не курила. Раз дымнула, закашлялась, выбросила. Я говорю:

    — Бабушка, а чего сразу не нагнать сколько надо, а не сидеть не ждать?

    — Ишь ты, паровоз скорый. Нагонишь, дак ты возьмешь, да по девкам ушмандуешь.  А так посидим, поговорим. Ты на гармошке сыграешь.  

       Молодец бабуля. Все продумано. А с гармошкой – старая история. Она знала, что я, когда-то учился играть на баяне. Там три ряда и сыграть на гармошке я никак не мог. А бабка обижалась, мол, на трех рядах играешь, а на двух не можешь? Не хочешь для бабки. 

      Баба Дуня вписывалась во все наши детские, а позже и юношеские, затеи. Не знаю откуда, отец как-то добыл шину от трактора «Кировец». В накачанном состоянии шина становилась огромным кругом, метра два диаметром. Мы ее возили на крыше Жигулей второй модели. Машина выглядела тележкой для перевозки этого непонятного круга. Купались за Маяком, где очень крутой склон в сторону моря. Забирались наверх. По очереди садились внутрь шины, упирались спиной, руками и ногами во внутренние стенки и летели с горы в море. Там шина долго крутилась на воде и падала. После такой центрифуги под водой было непонятно где верх, где низ и куда вообще выныривать. 

      Вдруг глядим, бабка карабкается на гору. «А ну-ка, внучки, дайте я». Залезла в шину, уперлась, как положено и покатила бабуля. Мы, дураки, жалеючи, сильного разгона Николаевне не дали, смягчили старт и до моря она не доехала. Стала кружить по пляжу. А что такое пляж в то время? Покрывала на ракушке, на них как на самобранке, все съестное и спиртное, арбузы, пиво, водка, куры, яйца, сало все что наварили и набрали запасливые кубанские хозяйки. И тут такая беда в виде шины двух метровой, круги нарезает по радиусу метров пятьдесят. Началась эвакуация. Бабы детишек спасают, мужики водку. А бабка в шине круги потихоньку сужает, побарахталась в серединке и плюхнулась. Мужики к шине бегом, наказать шалунов, а оттуда Евдокия Николаевна, старуха, с белыми седыми косичками. Встала, шатается и улыбка, блаженная.

    Бабу Дуню сбила машина. Она переходила дорогу, шла лечить ребенка на другой стороне улицы. Улицу рассекала трасса на Крым, Порт Кавказ. Удар был очень сильным. Умерла бабуля мгновенно. Тело все поломано, а на лице ни царапины. Врач из морга потом говорил удивленно, что первый раз видел организм здоровой тридцатилетней женщины в теле старушки восьмидесяти лет. Мы втроем я, Вовка и Юра, просидели всю ночь у гроба. Почему-то не было слишком грустно. Вспоминали истории, связанные с бабой Дуней, а они все смешные.

    Перед тем как опустить гроб в могилу все подходили, прощались. Я тоже подошел. И когда уже наклонялся поцеловать в лоб, как-то ярко очень вспомнил, уезжала года два назад бабуля от нас, прощались, я подошел потянулся к щеке поцеловать, а она, — В уста, в уста целуй, Ванька… Я поцеловал ее холодные губы, отошел и заплакал. Первый раз с момента как узнал, что бабушки больше нет.

    А она до сих пор есть. В жизни очень многих людей. Я ее вспоминаю часто. Иногда, приезжая в Темрюк иду на кладбище. Здороваюсь, рассказываю ей о наболевшем.  Даже не рассказываю, а думаю. Мать уверена, что если прийти к бабе Дуне и попросить о чем-то важном, она поможет. Я прошу всегда об одном. 

    Один раз я пришел, принес свечу церковную, зажег. Дул ветерок и пламя все время металось в стороны, но держалось. Я подумал, — ну вот как потухнет — уйду. А оно не тухнет. Бьется по ветру, почти гаснет, а горит. Так вся и сгорела, расплавилась. До сих пор, помню почему-то эту свечу и небольшую лужицу воска на плите. 

              Песня «Моя бабка Евдокия»  

Утром выгляну в окно
Погляжу на небо
Там где сходится
Оно краешком со снегом

Моя бабка Евдокия
Говорила мне внучок
Велика страна Россия
Подрастешь поймешь

Моя бабка Евдокия
Подняла троих сынов
Да девчонку, мою мамку
Да бесчисленно внучков

Да без денег, да без хлеба
Обшивала все село
А над селом война гремела
И это было так давно

Моя бабка Евдокия
Говорила мне, Внучок
Велика страна Россия
Подрастешь, поймешь

Вырос я и понял, бабка,
Как же ты была права
В свадьбах горько, в драках сладко
Так и выжила страна

Да без денег, да без хлеба
Где молитвой, где ножом
Не рассеялась Рассея
И жива коль мы живем

Моя бабка Евдокия
Говорила мне внучок
Велика страна Россия
Подрастешь поймешь

                   Дед Иван и внук Иван

 

                                   (Берлин, Потсдам, Торгау)

      9 мая мы встретили под Берлином. В пригороде Потсдама, деревне Крампниц. В учебном танковом полку 25й танковой дивизии ГСВГ. Это было ровно через сорок лет после Победы. Одеты мы были в ХБ образца Великой Отечественной Войны. Гимнастерка цвета хаки, галифе, сапоги, черные погоны СА, пилотка, танковые петлички. Две недели назад самолет доставил нас на полевой аэропорт Франкфурта из Краснодара. По всему полю стояли палатки с дембелями в парадной форме. Нас приветствовали по-разному. Кто-то кричал «Вешайтесь!», кто-то желал удачи, кто-то искал земляков. Потом нас распределяли по командам. Батя, провожая меня в аэропорту Краснодара, сказал: 

                 — Твоя команда «Долина», жди, когда выкрикнут

    Я знал, что он зарядил сопровождающему нас майору 3 литра спирта. Потом я видел майора один раз в нашем салоне и по его виду понял, что спирт он принял. Судя по тому, что выходил он из кабины пилотов, пилоты тоже приняли. Тем не менее, летели ровно и сели мягко. Спирт у бати был как раз авиационный и летунам привычный. 

      На первый сбор по повестке я опоздал. Провожали всем миром. Сначала в общаге Универа, потом дома. Среди провожавших была Сэма Ширшкова, чемпионка края по бадминтону. Позже она иммигрировала в Германию (разными путями мы там оказались), вышла замуж за барона и обрела титул и труднопроизносимую немецкую, баронскую фамилию. А тогда она числилась чемпионкой, нигде не работала и пила с нами водку. Выпить Сэма могла очень много, причем пьянела только по желанию и ситуацию всегда контролировала. Утром вставала первая, принимала душ, наводила идеальный порядок и тщательно вымывала всю посуду. Как будто дьявола изгоняла из дома и тела. Она носила невообразимые по тем временам плащи, шарфы и шляпы. Ходила с нами по, забытым богом, советским пивнякам и шокировала незамысловатую похмельную аудиторию. Ей даже давали пиво без очереди, что уже предугадывало человека неординарного и судьбу необычную. Сэма любила и умела общаться. С ней было интересно говорить. Ее подруга Маша, с которой она снимала квартиру, общаться любила и умела телом. Когда мы втроем выпивали у них в квартире, обязательно наступал момент, причем самый интересный в разговоре, когда Маша под столом начинала гладить меня по ноге и смотреть прямо в глаза. Сэма понимала, что рука Маши сейчас победит ее мозг и орала на нее:

       — Ты самка, Машка, какая ты самка…

    Все презрение к женской природе она вкладывала в слово «Самка». Как-то Сэма решила влюбиться. Не влюбилась, а именно решила. Объект, с обывательской точки зрения она выбрала самый неподходящий. Старика Шумилова. Старик Шумилов, в миру Александр, был высокий, плотный и курчавый мужчина диссидентского склада ума, неуклюжий и, как бы сейчас сказали, неадекватный.  Он наизусть цитировал поэтов Серебряного Века, где-то доставал книги Бабеля, Солженицына и Булгакова и легко давал друзьям читать.  Имел белый билет и к призыву в армию считался непригодным. Послужив в армии, я убедился в правильном решении медиков. Шумилов и армия, как гений и злодейство, вещи были несовместные. Но выбор Сэмы был самым верным. Она носила одежду необычайную, по тем временам эпатажную, и любовник должен был соответствовать стилю. Ухаживала Сэма по-мужски. Она встречала Александра на выходе из Университета, забирала портфель и провожала до дому. Причем ехала с ним на трамвае, хотя в обычной жизни предпочитала такси. Старик Шумилов ее боялся. Как-то на очередной пьянке, у самки Машки, он спрятался в кладовку и там уснул.

     Само собой, проводы с такими провожатыми затянулись, и я первый раз не попал в Афганистан. И даже не потому, что не хотел, мне тогда было вообще все равно, куда пошлют. А моя первая команда, вся в полном составе улетела в учебку в Душанбе, а потом в Афган. Так, что возможно тем, что я жив и здоров я, в какой-то степени, обязан нынешней германской баронессе.  Во второй раз, уже в Германии, нас после присяги собрали в Ленинской комнате, тогда везде и в армии, и на гражданке были такие волшебные комнаты.  Днем в них нас учили правильному мировоззрению и жизни, а ночью там бухали дембеля и воспитывали молодых. В общем, делали они тоже самое, что днем делал политрук.  Только доходчивей. В Ленинской комнате мы все «добровольно» написали заявления, что после окончания учебки, мы страсть как хотим отправиться выполнять интернациональный долг в Афганистан. На вопрос: «А если не хотим», ответ был простой:   

     — Останешься на ночь на дежурство с сержантом Кубытько, утром захочешь.

    Написали все. Надо сказать, что подавляющее большинство, включаю и меня, написали действительно добровольно. 

           Ранний апрельский призыв в Союзе всегда уходил за границу. Опоздав в первую команду, я чуть было не пропустил и вторую. Когда я очухался от проводов, мать  этапировала меня прямо на сборный пункт, так называемую «девятку». Девятый километр от Краснодара по Ейской трассе. Там меня отказались принять по причине нестриженности. Где-то на ближних дачах мать выпросила ножницы и ими же меня остригла налысо. Волосы частично остались и прапор на КПП долго решал достаточно ли я лыс для исполнения почетной обязанности. Желание отправить меня в армию в семье было настолько же велико, насколько нежелание армии меня в себе видеть. Победила родина Мать. Она, все-таки сдала меня на девятку, полу лысого и полупьяного. Таких там было большинство. Похмеляли нас множественные друзья, перекидывая через забор выпить и закусить. Рекруты по-братски делились.

       Оказавшись на распредпункте под Франкфуртом, я валялся на траве и ждал, когда крикнут команду «Долина». Полгода назад по этой команде мой старший брат Владимир попал в разведку, где служил переводчиком с английского языка. Я тоже учился английскому в Универе, и исходя из этого, а также из того, что по закону родные браться в советской армии должны служить вместе ждал этой команды и распределения в разведчасть к брату. Был так же и расчет на благодарность майора, оказавшийся несостоятельным. Причем оба, и расчет и майор. Майора я последний раз видел в самолете, причем самолет летел куда ровнее, чем ходил майор. В глазах плескался батин подарок. Я его не сужу, забыл он обо мне не по злобе, просто по пьяни. С кем не бывает. И попал я в танковую учебку, где почти полгода проучился на командира танка Т-72.  Экипаж три человека.

       Когда мою фамилию выкрикнули, я все еще думал, что попаду к брату. Подошел к столу. В чистом поле, за столом сидели капитан, прапорщик и сержант. В петлицах у всех были танки. Ну, правильно, думаю, замаскировались разведчики. Прапорщик, реально с лицом танкиста, спросил:

       — Боец, чем отличается бабочка от самолета?

       Я по наивности подумал, что это какой-то хитрый разведческий вопрос на сообразительность, и ответил на чистом, оксфордско-английском:

      —  The difference between butterfly  and aircraft is… 

Ну и дальше о разнице бабочки и самолета.  Прапорщик напрягся. Он понял, что это не по-русски, но по-каковски не в курил. Более образованный капитан, сказал:

      — Это что, по-английски, что ли? – и добавил, — Молодец, в  командирский пойдешь. 

    И я пошел в командирский взвод. Вернее, побежал. Обычно неприятные воспоминания и об армии и вообще по жизни, в памяти не держатся. Память человеческая — штука в основном гуманная. Предпочитает хранить воспоминания светлые и веселые. Мы помним больше анекдотов, чем историй грустных.  Но вот историю о том, как нас, в прямом смысле, гнали по Германии, я помню. Сначала нас привезли в теплушках на какую-то станцию, там построили и погнали бегом километров 10-12. Помню краски. Все серое. Мы в шинелях, раннее утро, туман. А вдоль дороги солдаты службы военной автоинспекции, в белых крагах, с гаишными палками и калмыцкими лицами. Почему калмыцкими не помню, может кто-то сказал, а может, показалось. Некоторые на поводу держали овчарок. Кто отставал или выпадал из строя, били этими палками, они мелькали с двух сторон как хвосты зебр. Собаки лаяли. Мне казалось, что я вижу кадры из фильма, где немцы гонят советских военнопленных. Совпадение полное. До сих пор почему-то помню ощущение бесправия, униженности и смерти. 

     Видимо, чтобы лишний раз не раздражать побежденных немцев, нас потомков победителей гнали рано утром, бегом, в потемках лишь бы побыстрей спрятать за забор части. Я не так много потом ездил по Германии, но один раз пересек ее с севера на юг, и один раз с запада на восток. Почти в каждом городе или деревне я видел ворота мышиного цвета с красными звездами. Ощущение двойственности во время всей службы меня преследовало. С одной стороны, я видел, что мы здесь не нужны, с другой стороны понимал необходимость здесь быть. Странный предмет – образованный русский солдат.

   «Нехватка» —  меткий термин первого года службы. Особенно первого полугода, периода. Постоянное чувство голода. Организм еще не перестроился и требовал – жрать, жрать и жрать. Мы не понимали старослужащих, которые пропускали завтраки и обеды. Собственно, и обед для нас, духов, был испытанием. Строем загоняли в столовую и по команде «Приступить к приему пищи», наступал именно прием, а не обед, в гражданском понимании слова. Раздатчики пищи раскладывали кашу, обычно перловку, и обычно уже холодную по мискам. Уложиться надо было в 2 минуты, и не дай бог кому задержаться. Многие уносили с собой хлеб и сахар, спрятав в сапог. Наказание было жестоким. Из столовой молодой приносил буханку черняги и ее заставляли съедать в присутствии взвода и сержанта. Без воды. 

      Все этапы службы обозначались периодами. 1й — дух, череп, пират и т.д., 2й – молодой, вне зависимости от рода войск, 3й – помазок, это в ГРУ, в других войсках по-разному и 4й везде старый, дедушка, дембель, а после приказа гражданский. Что интересно период по-английски означает женский термин – месячные. Какое совпадение?!

     Командиров экипажей обучали по всем трем специальностям, командирской, стрелковой и водительской. Так что пришлось и поводить, и пострелять. Причем и то, и другое получалось у меня неплохо. На экзамене по вождению, я якобы случайно зацепил небольшой стожок и пару деревьев на обочине, не удержался, попробовал мощь танка. Сержант на броне вдул в уши богатый сержантский мат, но оценку поставил «отлично». Может и сам любил полихачить. А знаете, трудно удержаться, когда махина под сорок тонн, начинает слушаться рук и ног. Просыпается детская тяга, что-то сломать. 

      Особых воспоминаний про свой танковый период почти не осталось. Помню ночные стрельбы на танкодроме «Олимпия». Били трассерами из пулемета по огневым точкам и из вкладыша по макетам бронетехники условного противника. Я попадал. Был бы не условный, убил бы. Психология войны – это психология толпы. Индивидуальность теряется, ты часть машины. Ты – это глаз, палец, курок, пусковая кнопка. Мы не любили строевую подготовку. Ее никто не любил. Тупая муштра. Позже, много позже, понимаешь, что эта самая тупая муштра – серьезный психологический тренинг.  Когда идешь в строю, в ногу, с песней в какой-то момент появляется ощущение своей огромности.  Ты растворяешься, ты часть целого. Твой шаг стократен. Твой голос — это молитва, всем миром, заклинание. Прикажут убить – убьем, прикажут умереть – умрем. Нет индивидуума. Наверное, только так и можно побеждать. Это не хорошо, и не плохо, это есть. 

    За месяц до окончания учебки и получения сержантских лычек пришел приказ о моем переводе в разведчасть к брату. Вызвал комбат спросил, может задержишься на месяц, получишь сержанта поедешь. Нет, от танковой учебки уже воротило, как от чумы.  Даже сержантская зарплата до 75 марок, и лычки не удержали. Да и не хотелось этих лычек особо. Пришел рядовым и им же уволился в запас. 

    Так я попал в знаменитый город Торгау. Город Торгау знаменит тем, что здесь на Эльбе состоялась встреча союзников. Наша армия встретилась с американской. Через сорок лет я слушал через спутник тех же американцев, которые с нашей армией встретились, но надолго не расстались. Мы слушали друг друга через треск наушников и смотрели через прицелы радаров. Часть стояла на боевом дежурстве, и мы в режиме реального времени, шесть через шесть часов, посменно слушали и записывали врага. Когда находишься на боевом дежурстве, термин «вероятный противник» не работает. Он, противник, реально перелетает с базы на базу, сбрасывает десант, перемещает технику.  «Reforger», Return for Germany – (возвращение в Германию) так с конца сороковых назывались основные учения США и стран НАТО. За перехват первого самолета по рефоджеру полагался отпуск на Родину, 10 дней плюс дорога. Мы на «Орионе» ловили их пачками. Задолго до вылета. «Орион» в то время – новейшая игрушка армейской разведки. Станция ловила спутниковые лучи, техники их доводили до звукового сигнала, а мы, переводчики, уже должны были установить ценность информации, перевести и доложить на ПЦ, приемный центр.  У нас были две папки, одну мы называли СС другую – Абвер. То, что касалось политики, (перелеты первых бортов США и Европы и др.) складывалось в папку СС, все что касалось военной информации уходило в папку Абвер. Соответственно особый отдел питался из папки СС, военные приемного центра из папки Абвер. И всем хватало. Беда только в том, что нам не особо верили и редко докладывали в Москву самую ценную и свежую информацию. Было обидно. Мы ночами не спим, только по секе. Выкапываем из космоса «ценняк», а потом видим наши отчеты в мусорной корзине. В разведке информация одного источника всегда должна быть подтверждена другими. Так наша космическая информация по идее должна быть подтверждена еще и агентурной сетью, радио и дипломатическими каналами. Уникальность станции была как раз в том, что она брала свежак, с пылу с жару, и быстро подтвердить или опровергнуть нашу информацию, практически было невозможно. Потому и летели доклады в корзинки, кабы чего не вышло. Только особисты ничем не брезговали, ну да у них работа такая. К концу службы, когда энтузиазм службы уступил место спокойному ожиданию конца этой службы, мы брали газету «Красная Звезда» и тупо переписывали из нее сведения об очередных учениях супостата. Не удивлюсь если подполковник на приемном центре доставал из стола такую же газету, сравнивал и вносил информацию в донесение. И волки сыты, и погоны целы. 

      Я толком не помню, о чем мы думали и говорили в армии. Говорили о пустяках, о жизни на гражданке, о женщинах, о еде. Да и думали о том же. Мы вообще много думаем и говорим о малом, и мало о большом. Это приходит позже. Иногда слишком поздно. Но ощущение своей значимости для страны было. Некоторые после армии говорят, что это зря потерянное время. Нет, это не про нас. Мы знали, что наша служба нужна. За нами Родина, реально за нами, на востоке. Я много писал писем и получал тоже немало. Армейских писем не сохранилось. Сохранились письма из тюрьмы. Они очень похожи. Как похож и быт армии и тюрьмы. И жизнь на воле в тюрьме тоже называют «на гражданке».

   Под конец службы меня перекинули в Чехословакию. Пришла разнарядка по бригаде – отправить 12 человек, по двое с роты в распоряжение майора Котова в часть под Балетицей. Само собой, капитан роты, командир Бибик, впрочем, как и все ротные, постарался скинуть «любимцев». Пока разведка, в виде офицеров с приемного центра спала, командир Бибик, уже после отбоя поднял меня и моего тезку Ваньку Короля и по-тихому сплавил к чехам. Там нас перенаправили в новую, только еще строящуюся точку, под городком Працеёвицы. Чудное место. Нас использовали как строителей. Ну, какой из переводчика строитель, а Ванька, он пеленгаторщик и строитель тоже никакой. Но мы были уже дедушки, то есть четвертого периода службы и, что-либо строить, кроме помазков, нам вообще было не положено по статусу. Кстати по сравнению с другими войсками в разведке дедовщины, в ее диком, издевательском виде не было. Было нормальное понимание, что кому положено и эксцессов на почве неуставных отношений практически не было. На «Орионе» вообще служили ребята с высшим и незаконченным высшим, и старшина нас презрительно называл – «студенты». Орионовцы не перешивали к дембелю парадку, не обвешивались значками и не делали дембельские альбомы, считалось западло. Припахать орионовца на наряд или хозработы было наивысшим счастьем старшего прапорщика. Дело в том, что и станция и ПЦ были очень секретными объектами и ни у него, ни даже и комроты доступа туда не было. Мы этим пользовались, и «загаситься» на станции было счастьем не меньшим.

     После слишком дисциплинированной бригады, с кучей начальства на каждом шагу, жизнь в Працеёвицах была практически гражданской. Нас 12 человек, во главе с прапорщиком Папушей, тихо оставили жить своей жизнью в 120 км от базы. Папуша глухо пил и ни во что не вникал. Раз в полмесяца нам привозили почту, белье и продукты. Когда в горах замерзал перевал, не привозили ничего. Тогда прапорщик Папуша вызывал меня и ставил задачу добыть съестного в окрестных деревнях. Я брал автомат, впрочем, без патронов, молодого с рюкзаком, и отправлялся в продразверстку. Случались казусы.

    Я, само собой, не хотел заниматься мародерством и решил, что буду брать в долг. Ну, типа, в долг, объясняя нелегкое наше солдатское положение. Что интересно, в деревнях, в отличии от городов, чехи к нам, особенно рядовым солдатам относились довольно хорошо. В «Господах», чешских пивных, угощали пивом, мирно беседовали. В Чешском языке много английских заимствований и много слов схожих с Украинскими. Так, например, девушка по чешски и по украински — голка. По-английски – girl. Велосипед – бисикль, практически калька с английского. Една – один. Ящик – бедна. Тачка – крумпача. Откуда я это помню? А пиво, вообще – пиво, так и есть. Так, что при небольшой сообразительности и кое-каких лингвистических познаниях понять и объяснится было можно. Потому прапорщик и посылал к чехам меня. Я спросил у Папуши, как по-чешски будет слово «занять». Я, все-таки, решил просить в долг, объясняя, что Министерство Обороны все вернет. Этому не верили ни чехи, ни я сам, оба зная наше министерство не понаслышке. Хотя и задолго до Сердюкова. Но форма вежливого прошения, а не хамского требования, устраивала обе стороны. Папуша сказал, что занять будет «запучить», а нужно занять, что-то вроде «треба запучить». Слово «треба» я запомнил хорошо, чисто украинский вариант, а вот со словом «запучить» вышла неурядица. Пока собирался пока шел, из головы напрочь вылетело слово «запучить» и осталось матерное производное «запичить». Слово «пича» в чешском языке означает, конкретно, женский половой орган. Глагол «запичить» означал «украсть» в самом грубом матерном варианте.  И вот такая картина и такой диалог на пороге мирного чешского селянина. Небритый советский воин, в джинсах, сапогах, бушлате и с автоматом, видно, что старший. Второй по форме, но тоже не брит. Старший мешая украинский, чешский, английский и русский, придерживая автомат Калашникова, вежливо просит:

             — То требе трохи едны запичить. Потом отдадимо. We’ll return all.

    Чех в ответ:

              — Не треба пичить. Так даем.

   Солдат милостыни не хочет. Настаивает:

              — Так не берем. Только пичить.

  Чех теряется. Спрятаться что ли, чтоб запичили уже и свалили по-доброму. Солдат продолжает бодягу насчет запичить, а потом вернуть. Чех, наконец, врубается, зовет в хату. Наливает сливовицы, очень вкусная фруктовая водка, и понимание достигается со второй стопки. Чех идет в подвал, отрезает здоровый кусок окорока, накладывает полный рюкзак всякой снеди. За столом спрашивает про службу, когда домой и прочее. Мирный гражданский почти разговор. Понимая мою языковую оплошность, долго смеется и говорит, мол, не надо не пичить, не пучить. Берите так, все, мол, понимаю, сам служил.

   Однако обирать мирные деревни, чтоб прокормить 12 солдатских харь мы не можем, и я вспоминаю, как батя ставил силки на зайцев. А располагались мы в лесу, и вокруг было натоптано много косульих троп. В дело пошли стальные антенные растяжки. На тропу на уровне шеи косули вешали петлю, растягивали ее нитками. Ночью слушали. Пойманная косуля кричит как ребенок. Громко и протяжно. Бежали на крик. Резали горло на месте, притаскивали в казарму. Повар у нас был татарин. Он ловко косулю свежевал. Сдирал шкуру и готовил вкуснейшее татарское блюдо, не помню уже названия. Выглядело все, конечно, варварски. А что делать? Голод не тетка. Иногда попадались по три косули за ночь. Вскоре нас вычислил местный лесник. По следам крови. Пришел разбираться. Папуша мирно спал. Фома, еще один дембель из Архангельска, одел китель прапорщика, в присутствии лесника вызвал нас в кабинет (Папушу тихо перенесли на время в казарму) и долго, и, сука, с удовольствием нас, материл, потом вызвал двух молодых с автоматами и приказал расстрелять. Тут уже испугался лесник. Стал что-то быстро лопотать, мол, не надо так-то уж. Может, боялся, что и его расстреляют за компанию. Но Фома вошел в роль и орал:

    — В Красной армии мародеров расстреливают! Увести сволочей.

   При чем здесь Красная армия и при чем здесь мародеры? Но спросить мы не смели, стояли, понурив головы. С нас сняли ремни, скрутили руки и увели, еле смех сдерживая. Фома остался с лесником, они выпили сливовицы, Фома размяк и расстрел отменил.

   Позже майор Котов нас продал на пивзавод в Працеёвицах. На вилле, которую мы переделывали под разведточку остались только прапорщик, повар и солдат, дневалить и повару помогать. Что такое десять советских солдат на чешском пивзаводе? Из них два дембеля. Это десять пьющих грузчиков, из которых двое ничего не грузят. Сначала мы попробовали все, что производит этот пивзавод, от нефильтрованного до самого светлого.  Дня хватило. Потом мы с Фомой, тоже дембелем, перешли и поселились в комнате отдыха, где в нашем распоряжении оказался холодильник с водкой, сливовицей и множеством копченостей. На робкие вопросы чешского персонала, почему, мол, эти двое не работают, а только пьют, им доходчиво объяснили значение слова дембель, права и обязанности статуса. Многие из них, возможно, до сих пор живут с пониманием того, что дембель – это предел мыслимого и немыслимого благополучия и считают, что после смерти человек или попадает в ад или становится дембелем.

   Советский, а потом и российский солдат всегда живет и служит исходя из конкретной ситуации. В бригаде нужно было ходить на смены, подслушивать супостата и охранять Родину. Там все было подчинено этой главной задаче, и мы ее выполняли. Окажись мы на войне, то шли бы и воевали. Здесь нас тупо продали в качестве грузчиков на пивзавод, и мы вели себя ровно как грузчики. Уже на третий день мы наладили связь с ближайшим баром и вполцены продавали пиво ящиками через дыру в заборе. Если прапорщик Папуша забывал нас забрать, а такое случалось раз в три дня, всю ночь к дырке курсировал чешский автомобиль типа нашего пирожка, и чехи из бара при посредстве воинов интернационалистов дружно обкрадывали чехов с пивзавода. И надо сказать особо никто не страдал. Мы просто не понимали, когда нас спрашивали о жуткой недостаче продукта, а сильно доставать советского воина, тем более дембеля никто посметь даже не думал. Все-таки, в чем-то мы были оккупанты. Например, чешская полиция не имела права останавливать и досматривать наши военные машины. Поэтому за нами часто приезжал пьяный прапорщик с пьяным водителем. А когда не приезжал, значит просто не мог сесть в машину. Задружив с местным населением, мы пичили и продавали все, что можно и часть того, что нельзя со стройки.  Самым ходовым товаром был бензин. Его продавали канистрами. В определенном месте, рядом с нашей точкой оборудовали тайник. Там чехи оставляли пустые канистры и деньги, а потом забирали канистры с бензином. Полная предоплата, как газ Украине. Надо признаться, что в конце концов, при последнем обмене мы чехов, все-таки кинули. Деньги забрали, а бензин не принесли. Что интересно до сих пор как-то не очень и стыдно. Бензин у нас реально кончился, а деньги у чехов не последние. Нехорошо, конечно, ну да ладно. Те, кто служил понимают, что это и воровством-то назвать нельзя. Служба — она, сука, такая. Мы ж защитники, не aбы кто. Нам то можно.  

    Раз в неделю к нам на пивзавод приезжала машина из центра в Балетице и мы загружали две бочки «Колы» для солдат. Майор Котов договорился о братской помощи. Мы грузили одну бочку настоящей «Колы», и одну бочку пива, наклеив колловскую этикетку, порадовать дембелей в части. На этой этикетке ставили маленький крестик, чтоб не перепутали. Бочки ставили в умывалке и оттуда через трубочки разливали в графины. Старшина стал замечать, что после отбоя дембеля собираются в умывалке, сидят вокруг бочки с «Колой» и, посасывая содержимое через резиновые шланги, мечтательно улыбаются и говорят о женщинах. И часто курят.  Он взял у дембеля шланг попробовал напиток, и бочку забрал в каптерку. Майору он не доложил, но теперь каждый раз проверял обе бочки, и в умывалке оставалась только одна с легальным американским напитком. Ключ от каптерки у дембелей, конечно, был. Впрочем – это устраивало обе стороны. Дембеля – они и в Африке дембеля, а вот молодежь развращать не надо.

   После пивзавода я попал в чешскую гражданскую больницу. И вот почему. Сочетание пива, мороза и штанги – лучшие симптомы геморроя. Короче оно случилось, причем в самой болезненной его форме. Три ночи я не мог не то, что спать. Лечь не мог. Стоял вопросительным знаком, держась за спинку кровати. Везти меня в госпиталь, а это вообще черт знает где, было просто не реально. Надо отдать должное Папуше, он это понимал. Три дня ушло на согласование. Просто положить воина в гражданскую больницу, тем более иностранную, тем более героя-разведчика… такое и подумать страшно, не то, что сделать. Короче три дня большие начальники решали, как победить геморрой в отдельно взятой группе советских войск, пока один, наверное, самый смелый и гуманный, просто сказал:

     — Да хрен с ним. Везите куда-нибудь. Сдохнет еще.

  Есть такая военная машина «Урал». Подножка перед кабиной находится примерно в метре над землей. Перед подножкой поставили бочку из ГСМ, в кабину постелили матрас, меня дружно поставили на бочку и оттуда я с криком шагнул внутрь. Поехали втроем. Прапорщик Папуша, водитель Вовчик и собственно я, больной. Бочку забыли. Вся больница вышла встречать героя. Диагноз был засекречен, как и все в армии. Вовчик зарулил во двор больницы. Они с Папушей открыли дверь и долго думали, как теперь меня оттуда доставать. Потом Вовчик сел на корточки перед дверью, я встал ему на плечи, прапорщик поддерживал и Вовчика и меня. Так втроем мы и грохнулись. Больница, услышав общий солдатский крик и мат, решила, что ранен я серьезно.

  Мне выделили отдельную палату, видимо для пущей сохранности военной тайны. Врач либо был очень веселым парнем, либо вымещал на мне обиды пражской весны. Три дня с утра до вечера он приводил ко мне в палату, врачей, практикантов, медсестер и, наверное, просто местных жителей в белых халатах. Все они дружно рассматривали болячку и хором что-то обсуждали. По логике вещей напоследок должны были появиться чешские пионеры и возложить цветы к заднице воина интернационалиста. Господь миловал. Говорящая по-русски медсестра сказала, что меня готовят к операции.  За эти дни, кстати, провели успешную терапию. Боль и признаки болезни исчезли. Я уже спокойно выходил на улицу в больничном халате. Кормили вкусно, обращались хорошо. На четвертый день пришла медсестра и принесла выстиранную и отглаженную форму. С обидой в голосе сказала, что меня сегодня заберут и, что русские не доверяют чешским врачам.

   Дело оказалось совсем не в недоверии. Бардак в русской армии есть вещь, чуть ли не уставная, закономерная. Он не искореним, как патриотизм. И что интересно победить армию упорядоченную легче, чем армию, в которой бардак присутствует на уровне, почти духовном. Такая армия может долго отступать, а потом Александры Матросовы начинают ложиться грудью на пулеметы, летчики и танкисты массово идти на таран, и армия разворачивается и прет до столицы супостата. А в тылу врага долбит толстовская «дубина народной войны». Причем все эти действия ни в одном уставе, ни в законах военного времени не прописаны. И подвиги, и бардак в русской армии сцементированы на вселенском «да пошло оно все» и здоровой злости к действительности.  Я не воспеваю бардак в армии, а просто признаю его, как явление вечное и ничем и никем не убиваемое.

    В бригаде я играл в ансамбле на бас-гитаре. Надвигался очередной знаковый праздник и готовился концерт. И тут замполит бригады узнает, что ансамбль выступить не может, так как бас-гитариста отослали в Чехословакию строить разведточку. Что интересно, когда офицеры на ПЦ (приемном центре) возмутились ссылкой разведчика-переводчика, никто, слава богу, не среагировал. А вот отсутствие в разведбригаде бас-гитариста подняло волну. В то время власть замполитов практически равнялась власти особистов. На их ответственности толком не висело ничего, ни личного состава, ни матчасти. Тем не менее, их влияние на армейскую службу было огромно. И замполит бригады, узнав о моей командировке, коротко приказал: «Вернуть». Ослушаться не посмели. И по фиг, что я лежал в больнице, черт знает где, в другой даже стране, и меня готовили к операции. Позже военврач в бригаде успокоил меня замечательной фразой «самая лучшая операция – это та, которую не сделали». 

  Короче из части пришел микроавтобус «Шкода», меня забрали из больницы и, не заезжая в часть, отвезли обратно в Германию, в родную до боли бригаду. На КПП высадили и сказали:

             -Дуй в роту. 

     В роте меня увидел старшина и сходу спросил: 

          — Ты что сбежал?

         — Товарищ прапорщик, если бы я сбежал, то не к вам же. Там в Россию ближе, чем сюда.

  Привезти меня привезли, а вот все документы, включая военный билет, остались там, в Чехословакии. Оказалось, что жизнь солдата без документов в закрытой части имеет свои неоспоримые преимущества. Я не числился ни в каких списках. На утренней проверке дежурный меня убрал из строя, мол, тебя нет в списках, так что не маячь, лучше. Утром я не бежал со всеми на зарядку, и как-то меня, сонного, прихватил дежурный по части. Посадил в клетку, в дежурке и стал оформлять на губу. Звонит в роту, так мол и так, поймали вашего, борзый, во время зарядки спал в казарме. Кто? —  спрашивают. Такой, мол, сякой, —  отвечают, — фамилия, звание. А с роты протестуют, 

     — Нет у нас такого, отправлен в Чехословакию в командировку. 

      -Как так, а это кто?

     – А хрен его знает, он теперь ваш, делайте что хотите.

    А дежурному надо дежурство сдавать, и на кой ему этот геморрой во всех смыслах. Вытащил он меня из клетки, расспросил, надо отдать должное сразу в ситуацию врубился, не первый год в армии, и говорит:

      — Дуй отсюда, чтоб я тебя не видел. 

      – Есть, – отвечаю, — только вы, товарищ капитан, передайте по смене, чтоб не трогали, себе дороже… 

      — Исчезни, воин, не доводи… 

     Я загасился на станции, и зажил легкой жизнью привидения. Меня не расписывали в наряды и на смены, ротное начальство старалось меня избегать, в санчасть не положили, по той же причине, — меня нет. Не жизнь, а песня. Смущало одно, надвигался дембель, а меня вроде как нет, так что и увольняться некому. А вот это уже обидно. Солдат два года живет одной мыслью, что дембель неизбежен. Я туда, сюда, к ротному, мол, мне бы того, на дембель пора. А ротный логично отвечает:

        —  А как я тебя уволю, ты же в Чехословакии?

     И улыбается, сволочь. Знает, в каком кайфе я живу целый месяц. Он бы и сам так не прочь, а нельзя. Счастливый солдат-бездельник, любому начальнику, как штырь в заднице. Плюс зависть. Пришлось идти к особистам. Не зря мы их папкой СС кормим. И только их служба и может документы переслать быстро, по первому запросу. Майор, с премьерской фамилией Медведев, все выслушал и помог. Есть и среди них люди понимающие. А скорее всего за помощь маленькую выгоду поболе ищут. Только какая уже с меня выгода, через пару недель – в самолет и домой. Документы пришли быстро, на первый самолет я не попал, да и не рассчитывал. Первый самолет, как лычки, его еще заслужить надо. В конце концов, пришло время и моего самолета. Дембель он, действительно, неизбежен. Все когда-нибудь кончается. Детство, юность, служба, жизнь. И хоть это и плохая примета, а все равно оглядываешься.

    Мы носили форму времен Великой Отечественной. Да мы бегали в самоволки, мы нарушали Устав, и служить не очень то и хотели, но случись, не дай бог опять, мы бы шли и воевали, стреляли и умирали так же как наши деды. Вот это я знаю точно. Есть у нас внутри такой стержень. И они это знают.

    В России любая семья, так или иначе, связана с войной и с армией. Дольше всех в нашей семье служил отец. Он отдал законные 25 лет морской авиации Северного Флота. Брат служил полтора года, после института, я два. Меньше всех по сроку прослужил мой дед – Иван Федотович Жердев. Он пошел в армию в июне 1941 го, а в августе того же года погиб по Харьковом. Когда немцы бомбили их часть, бомба упала совсем рядом, и ему оторвало голову. Об этом бабушке рассказывал его друг, которому той же бомбой оторвало руку. Меньше всех по сроку службы прослужил мой дед и больше всех по смыслу. Вечная память!

     Василий Панкратович, снайпер. Дословно                         

                             Предисловие.

     Василий Панкратович Матрыненко (18.01.1926 г.р.) рассказал мне удивительную историю своей жизни. Два дня (04. и 05. 09. 2017 г.) мы с ним разговаривали, и я писал все наши разговоры на диктофон, с его, разумеется позволения. Сначала, когда мне про него рассказали, и даже потом, когда мы познакомились, я думал использовать его рассказы, настоящего фронтовика, участника освобождения Вены, а потом заключенного ТагилЛаг, для своей писательской деятельности и, на базе его фронтового опыта, и опыта сидельца, писать художественные произведения, как это обычно и делается. Брать реальных героев, реальные события, потом включать воображение и добавлять к той реальной жизни свои фантазии. Но когда я два дня слушал, Василия Панкратовича, а еще больше потом, когда переносил его речь с диктофона в текст, то вдруг сразу понял – нет у меня никакого права что-то там менять и тем более, что-то там придумывать. Это раз. Во-вторых, в свои, без малого 92 года, у дяди Васи совершенно светлый ум и невероятная память. Он до сих пор точно помнит, номера частей, названия населенных пунктов, где он жил, воевал и сидел, фамилии и факты тех лет (я потом по интернету все перепроверял и все в цвет). И в-третьих, я хоть в пыль сотру клавиши на компьютере, но никогда не передам тот образный язык, которым говорит дядя Вася, и пробовать не надо. Поэтому и пришел к единственно верному решению переписать дословно все, что рассказал мне кавалер орденов «Отечественной Войны 1 степени», «Ордена Славы 3 степени», награжденный «Медалью за Отвагу» снайпер 3-го Украинского Фронта, он же урка, отсидевший 8 лет в ТагилЛаге, он же владелец второго ЗИМа в Свердловске, начальник автоколонны во Фрунзе и, вполне возможно, незаконнорожденный потомок князей Абамелеков.

   Заранее предупреждаю, что прочитанное может не понравится ни Ура-патриотам, ни русофобам, а возможно вообще никому из нашей пишущей и читающей публики, но если возникнут претензии ко всему здесь изложенному, заранее беру всю ответственность на себя. Я разговаривал с дядей Васей, видел его шрамы и очень светлые и ясные глаза, и готов ответить за каждое его слово. И пусть даже вы не со всем согласны, что он сказал, пусть даже я не во всём согласен, но человек проживший уже почти сто лет имеет право сказать всё что думает, и никто не в праве его судить. Он за всё уже заплатил и заплатил столько, что мы, ныне живущие сдачу замучаемся отсчитывать.

    В этом году (2019) в апреле я, наконец, устроил дяде Васе поездку в его родную дивизию, благо рядом в Новороссийске. Его пригласили на день дивизии в конце апреля. Приняли хорошо, комдив буквально от себя не отпускал, обласкал, подарков надарил. Дядя Вася тост сказал, уже потом на банкете. Напротив Василия Панкратовича сидели шесть подполковников, все с боевыми орденами, дивизия воевала часто и сейчас воюет. Так вот я обратил внимание, как эти повоевавшие и повидавшие ребята его слушали. Они слушали и понимали его, хотя он всего лишь и рассказал, как под ним убили лошадь, и она перед смертью плакала.

     Василий Панкратович и ныне, слава богу, жив и дай бог ему здоровья, покоя и внимания близких людей. А от нас ему низкий поклон и вечная благодарность.

                   Василий Панкратович, снайпер. Дословно.

 — Начну, наверное, с отмены крепостного права. Мои родственники… вернее дедушка с бабушкой были крепостными у князя Абамелека. 

      Они в Италии живут… Я получил газету «Известия» в 2002м году, там была большая статья. Они указывали, Абамелеки, что в Ватикане лежит очень много царского золота. В общем, как он пишет… что если это золото возвратить России, то на каждого и вновь родившегося и глубокого старика, на каждого хватит по десять тысяч долларов, если перевести на доллары. Это вот последнее, что я знал про этих князей Абамелеков…

     А мать очень много рассказывала про этого князя. Он был наместником в Молдавии, но почему мы назвали Молдавией? … это же Бессарабия. Потом уже коммунисты решили из бессарабов сделать молдаван. 

   Когда отменили это крепостное право никто от князя не ушёл. Хотя он, бабушка рассказывала, давал документы… открепительные какие-то. Но никто не ушёл, у них князь был, видимо, порядочный человек. У него была школа, была больница. В школе он одарённых детей отправлял в Петроград на учёбу. 

   Молодой князь любил путешествовать. Он дома почти и не бывал, все время в поездках, а дома был старый князь. А ехал он не один, а целая экспедиция. Бабушка все время его сопровождала. Так как она была белошвейкой, шила рубашки ему, гольфы…

   А тогда началась подготовка к празднованию 300-летия дома Романовых, и он часто уезжает в Италию, где они купили 13 акров земли и началось строительство комплекса зданий для подарка императору. И чтобы следить за стройкой этой направили дедушку Тимофея туда. Он там прожил очень долго, многие годы, до 13-го года. А здания эти император в казну отдал и там было посольство России в Италии, потом и после царя тоже… Сейчас не знаю… Может и сейчас оно там…

    Так дедушка все время жил в Италии, а бабушка все время сопровождала в поездки князя молодого и почти с каждой поездки она уже приезжала не одна, а с ребенком. Сначала Степа, потом Гриша, потом Федя, а потом мамка моя, Мария, а потом самая младшая Еврона… И все они Тимофеевны… Как тогда говорили, какой бычок не прыгнет, а телка наша… А настоящая фамилия деда Патлатюк Тимофей. Это наша фамилия, а Мартыненко – это так, мать вышла замуж…

    Степа, он как-то примкнул к коммунистам, большевикам, в армию пошел. И только в двадцатом или двадцать втором он с Дальнего востока пришел. Дядька Гриша в колхозе работал, а когда война началась, взяли его в армию, ну а дядька Федька… тот пил беспробудно. Всю жизнь пил, пока не помер… Несколько раз женился… Один мальчик был у него, сын… И уже перед смертью он матери моей сказал, мне мамка говорила, — Скажи хлопцам, чтоб они не пили… А сам всю жизнь пропьянствовал… 

  А бабушку я и не помню почти… Она же с нами в Сибирь переехала и там уже померла, и дед помер…

   В Одессе у него… у князя был дворец, но, говорят, не очень большой, такой, очень удобный, да… особняк. Когда он приезжал в Одессу он на Лузановском пляже, там был такой пляж… Я был на этом пляже… далеко, далеко идёшь, а все по колени, может чуть больше… Там стоял бюст в полный рост, памятник… И показывал пальцем в море…  и надпись «Кому бедной на богатом жениться, идти в море топиться».  Это я запомнил, и когда мы с женой ездили по путевке по Западной Украине, где я там бывал… и пошли там посмотреть памятник этот, поехали на Лузановский пляж… Я выбрал старого таксиста… Поехали, а нет памятника… Таксиста спрашиваю: 

    — Давно живёте?

    — Да я тут всю жизнь живу.

    — Памятник был?

    — Был, — говорит, — его снесли.

    И так помнили его… в общем хорошо жили. Почти что до пятого года. Вот я точно не помню, когда началась эта… столыпинская реформа… когда это… в пятом году поп Гапон то… устроил это… ну поход этот… там же много погибло… после этого уже начали шевелиться …, и кто были крепостные тоже это… стали разъезжаться… ну а попа этого на второй день нашли повешенного… 

     Когда началась эта реформа князь разрешил, дал всем ехать… дал лошадей, у него было очень большое хозяйство… и поехали в Северный Казахстан… тогда ж губерния была. Это Ленин начал уже это делить, распотрошил всю империю. Наши мужики поехали, как говориться, своим ходом. Дали нам зерно… мать говорит, хорошо ехали, точно не помню… И в этот… Казахстан приехали осенью на быках. Приехали – отпустили их, пасутся… Сами готовить кашу там… В общем жили они там очень хорошо… Когда доехали до Петропавловска, выходит чиновник и говорит:

     — Вот на заход солнца, никуда не сворачивайте, будет роща, будет пруд. Там останавливайтесь, обживайтесь, обрабатывайте землю сколько сможете. 

     И они там начали. Они очень богато жили. Земли там… Никто их там не пугал… Там степь как это море, конца и края нет. Во-первых, вырыли запруду… Там бил из земли фонтан. Вода хорошая такая. Они запруду вырыли, озеро стало наполнятся. Завели там рыбу. В общем жили они хорошо.

    В 14 м году привезли пленных австрийцев. Там роща, и вот они…, чтоб скотина не ходила в рощу… они выкопали вокруг этой рощи канаву, глубиной около двух метров.  Мы там, когда уже жили, она часть осыпалась, но всё равно глубокая была. Они еще до 24 или 25-го жили очень хорошо. Были лошади, были коровы, быки… я помню были два быка, у них рога, вот как у меня рука. Здоровые… Ну и коммунисты давай загонять их в колхоз. Ну отвели этих лошадей, быков… вот… начали… Ничего хорошего с этим колхозом, конечно, не было…

     Вот в тридцатых я еще помню… Я тогда в школу пошел. Вот когда Беломорканал начали строить, приезжают две, тогда уже были, полуторки… Милиционеры приезжают к председателю сельсовета и говорят:

     — Вот по разнарядке мы должны у вас арестовать десять врагов народа. Давайте их. Давайте, а мы их заберём. 

      Ну люди то не знали про этот Беломорканал. Понятия не имели. Набрали восемь здоровых мужиков… так называли их – кулак… Почему их «кулак» называли, потому что он спал на кулаке. Ему некогда было спать, он работал. Кормил всю Россию. Восемь собрали. Двоих нет… А они – Разнарядка десять человек. Не дашь людей сам поедешь.

    А у меня сестра замуж там вышла. Ну и они тестя… он уже дряхлый старик, весь мохом оброс. Она его летом оденет валенки, шубу, на завалинке посадит на солнце. Солнце зашло – его домой. Вот этого дедушку привели, посадили в машину. А ей говорят – Марина, твоего тестя посадили в машину. Ну она берёт булку хлеба, кусок сала, еще чего-то… Сват, на говорит, тебе хватит на два-три дня, а потом приедешь домой… Нет, — говорит, — сваха, это уже раз увезут, то я уже не вернусь…

   Когда всё это началось… эта стройка… потом один пришел… от него тени даже не было… мой старший брат взял бутылку водки, привёл его домой. Мать нажарила картошки… Он рассказывал.

    – Может ты знаешь про свата? – матери были интересно, — чего же со сватом…

       Он говорит:

   — Когда их привезли туда, их слабых, этих… что надо под руки водить куда-то увели и мы их больше не видели… А мы лопатами копали… По пятнадцати перекидок…  Это около четыреста километров от Балтийского моря до Белого… На каждом километре были бараки… Было по пятьсот человек в каждом бараке… Вот вам километр… От Белого моря до Балтики стояли на каждом километре эти бараки… и там заключенные… их собрали, врагов народа… и вот они копали…  Экскаватор, тогда вообще понятия не имели…

     В тридцатых годах была такая организация МОПР назывался. Международная Организация Помощи Революционерам… Эти революционеры должны были сделать мировую революцию… А им надо деньги… Ну в школе меня выбирают… Выбрали старшим по сбору, а помощником дали дочку председателя сельсовета этого… Катичка, я помню… Ну мы пошли… Копеек по десять, по пятнадцать, даже по двадцать давали. Обошли всю деревню… Собрали эти деньги, дали… Через неделю директор объявляет, — Наша группа заняла первое место по сбору. Ну поздравляют нас. Я говорю, — Катька, мы первое место заняли. После уроков, покушаешь, заходи. Начнем по второму кругу. Это уже моя инициатива. Пошли… в первый дом зашли, говорим надо помощь мировой революции… хозяйка выносит кочан капусты… во второй дом зашли – ведро картошки предлагают… третий дом – морковки… вот так вот… Я говорю, — Кать, — ну куда мы это девать будем? Пойдем, надо посоветоваться с директором… Пошли к директору, поговорили, мол, так и так… Они не отказывают, но денег не дают… дают продукты. Он говорит:

      — Подождите, я это дело выясню, — позвонил он там, выходит и говорит, — Ведром картошки революцию не сделаешь. Надо деньги.

    На этом моя карьера политическая закончилась. А школа была — бывший поповский дом. Учились в две смены. С братом одни ботинки были на двоих. Я в первую, он во вторую. Последняя вторая смена уже при свете ламп учились. Это я окончил семь классов. 

   Да, я не досказал, когда дедушку посадили моего – еще одного не хватает. Кого? А Катька была тупая как кирпич, слабая умом то. А учительница, никто даже не знал откуда она пришла… Пришла, как она говорила «в народ, учить детей». И вот она с утра до вечера в школе. Ничем ни огородом, ничем не занималась … И она всё время Катьку эту шпиговала… учила её… Ну председатель и того… Забрали эту бедную учительницу… Александра Андреевна, как сейчас помню ее. Она уже была старенькая… сколько ей лет было никто, наверное, не знает. 

    В 37м году Ежов начал ловить всех подряд и расстреливать. Друг на друга стали писать… А в 37 м был съезд партии. Три тысячи депутатов… На этом съезде Сталина прокатили… Его постановили снять… Ну и когда стали депутаты эти все разъезжаться… из трех тысяч, около двух тысяч дорогой снимали и расстреливали…В общем и наш попал тоже. Как уехал его больше и не видели… В общем постреляли их…

    И военные все попали, высшее руководство… Уже дошло до того, что командир авиационной дивизии – старший лейтенант. Это ж – Тухачевский, Блюхер… Сына Блюхера я хорошо знал. Он жил в Свердловске, я тоже жил в Свердловске после заключения… Он приезжал на работу к нам…

   Когда война началась, вернее 21 го вечером выпускной… духовой оркестр… выдали свидетельства… мы пошли в рощу… там гуляли… утром приходим… началась война…. В 8 часов выступил Тихон, патриарх… Вот… он призывал всех православных встать на защиту. В 2 часа выступил Молотов… Люди стоят ждут, какие будут еще сообщения… А нас же уверяли, что если враг нападёт, мы его разобьём на его территории с малой кровью… Прошло, что наше дело правое, победа будет за нами… Ну чё ж… За нами… Так были уверены… Ну говорили, — три месяца, максимум четыре… Нечего беспокоиться… Ну поступили в техникум… Там было отделение Ленинградского института… Поступил без экзаменов. У меня оценки хорошие были… хотя не заслуженно… учился кое-как… 

   Поступили учимся, вдруг объявление – Всем собраться в актовом зале.

   Собираемся, директор объявляет:

   — Наш техникум закрывается до окончания войны. Выносить все парты, все столы, все оборудование на склад. Разворачивается госпиталь. 

   Не успели мы вынести все это оборудование из классов, как стали подъезжать машины раненных. Они везут и везут… Саперы приехали – давай быстро нары колотить… А эшелоны шли, шли… оборудование, заводы… и месяц там, ни днем ни ночью не давали отдыха… все разгружали… кранов то не было… На покотах, вот… подъезжает, борта откроет, полуторку… круглые брёвна, ровные и на них закатывали на машину станки… Месяц прошел, эшелоны все больше пошли на восток… А нам говорят, — езжайте домой, ждите повестки… Это 41 й, уже в ноябре месяце… Сентябрь мы проучились, октябрь мы разгружали… а в ноябре нас уже отправили по домам… 

   Приехали, никого нет… лошадей забрали, трактора забрали, мужиков всех забрали, здоровых, больных, всех подчистили… одни женщины… Налоги были… яйца, молоко… так, шкуры, мясо, шерсть, военный налог… В общем все, что есть со всего брали налоги… Люди жили только на одной картошке. Пришлось и пахать, и возить зерно на элеватор. Оставили одного комбайнера и одного тракториста. Мало того, что людей нету, так увеличили вдвое все… на пшеницу… и остальное… Вот на этих быках… загружают… и сорок километров на элеватор… Зерно вывозили, вообще не оставляли ничего… А трудодни давали… двадцать грамм… в общем, год проработал тебе привезли мешок… Люди были… Недаром Черчилль сказал, что коммунизм — это худшая форма тирании… На быках этих… А они пытались свернуть с дороги, а я пацан, ничего не могу с ними сделать… А километров за двадцать, там эти были… ну когда война случилась на сопках, с японцами… Корейцы были… Сталин выслал в Сибирь… Ну они там землянок накопали и живут…  У этих корейцев уже кашу варят, пшеницу, а я все еду… Они говорят:

   — Ну че ты так. Ничего, будешь теперь первым ездить.

   Они знаешь до чего додумались. Они спекли две картошки и под хвост быкам горячими… Как мои быки взялись… Караван отстал, а я первый… Ну я потом картошки убрал… и потом так, чуть хворостиной трону…

   В 43 м году, летом, дали нам повестки, сделали проводы, приехали мы на станцию, два дня пожили – нет вагонов. Отпустили домой, через неделю вызвали, загрузили и мы около месяца ехали. И приехали мы аж в Туркмению, в город Ялатань, школа подготовки снайперов. Ну как? Снайперской винтовки нет… Нам дали трофейные японские… Потом нас перебросили в Кушку… Это южная точка. Там еще памятник стоит здоровый, здоровый… Там мы пробыли… Где-то в начале сорок четвертого приехала комиссия, здоровых ребят отобрали, а нас оставили. Как оставили? Я б тоже попал, но командир был из нашего района мобилизованный, директор школы, лейтенантом… И он меня оставил. Хорошо, что оставил… все ребята эти погибли… Из одиннадцати человек я один остался… Когда нас уже второй раз подчистили, он меня оставлял, а я говорю, — нет, давайте я лучше на фронт… Я мог остаться, но я не это…

  Доезжаем мы до Ташкента, а там вот такой стол, а в нем метров двести длины… чашки, уже налитый борщ и стоит солдат в этом, белом… и только съел, тебе туда кашу… и вот за пол часа – эшелон, а там тысяча человек, а к нам еще из госпиталей ребят прицепили, к нашим вагонам… И вот поехали… давали на дорогу два сухаря в сутки. Доехали до Аральска, а там же соль. Смотрим, а старые солдаты, которые уже прошли это, снимают гимнастерки и солью забивает. Охрана бегает, — Стой, стрелять будем…  А какой там стрелять… Мы загрузились этой солью и везли ее до Волги… Саратов или какой там… я не помню какой город. А там бегают, — Соли нет? Соли нет? И давай менять на самогон, на хлеб, а булки черные, напополам, наверное, с опилками…

  А там до армии, когда доехали… а это центральная станция Киева, уже немцы бомбили… Доехали когда уже форму всю пораспродали, начали новые ботинки менять на старые, шинели новые менять, брюки, гимнастёрки, всё это поменяли на старьё. Привезли нас, это станция… Кивирца… это под Ровно… Ну оборванцы… всё поменяли же…

  Ну в пехоту, да… снайперы же… Сидим. Никуда не пускают, решают – что с нами делать. Все голые, даже босиком остались, всё пропили… Ну все-таки нас одели и в полк. Я попал в 7 ю гвардейскую, десантно-штурмовую дивизию. Сейчас она в Новороссийске. Можно съездить, я всё собирался съездить в дивизию свою, в которой воевал… 

   Дали мне снайперскую винтовку, поселили где-то в километре от станции, в лесу, в землянках. Это Третий Украинский, Четвертая Гвардейская армия. Командовал фронтом Толбухин, маршал… сволочь он… Когда мы стали брать Вену он запретил танкам и артиллерии входить в город. Мол, побьете эти… там же много исторических памятников… А немцы долбили эти памятники, а улицы уложили нашими солдатами… А если бы разрешил… мы бы как-то…

   Когда подошли, ребята застрелили корову… ну котел… варим мясо. Танки подошли… О давай, ребята, садитесь, сейчас мясо будем есть… Капитан вышел, мы говорим, — ну теперь мы в порядке… А он говорит, — А нам запретили в город входить. Мы в обход пойдем… А там показывали, что две тысячи погибло наших. А там не две, там в пять, в десять раз погибло больше наших солдат.

   Да я что-то дальше… Ну там в землянках мы жили… Поднимают нас по тревоге, цепью прочесывали, по лесу, от бандеровцев. Ну идём туда – стреляют сзади, разворачиваемся, идем, а стреляют уже оттуда… Ничего не поймем… Идем… Ну солдат сел, штаны снял… Глядит поднимается земля и оттуда двое, и ручной немецкий пулемёт и по цепи. Ну он не растерялся, а сразу их обоих из автомата положил. Вот эта крышка осталась открытой. Ну тут уже вернулись ребята, командир прибежал. Закидали гранатами… Туда кидали, ну кто сколько мог… Мы носили по пять, по шесть… Мы потом лазили, смотрели… больше десяти трупов было… 

    Ну, а потом подняли по тревоге и шли, шли… без передыху. Только давали полежать, ноги кверху, чтоб кровь стекала и дальше… Уже спали на ходу… до фронта. Уже из сил выбились, тогда оркестр на конях вперед полка и играют марши, пока весь полк не пройдёт играют. Потом опять их на коней, опять вперед полка. И так и шли, и шли… Там леса такие… хорошие леса… Слышим гул какой-то. Не поймём. Рассыпались рота вправо, рота влево… Разведчики побежали. Крик такой дикий, никто ничего не поймёт. Оказывается, мишка нашел там мёд. Медведь. Там молния, видно, ударила в дерево, и такая расщелина получилась, и они там мёд складывают. Залез медведь, ну и давай кушать. Пчелам, наверное, не понравилось, что он там ворует. Давай жалить. А он, когда лапой ударил, у него в эту расщелину лапа, и зажало. И он выдернуть не может и орёт. Ну чё, взяли пилу срезали дерево. Он убился. Ну его на кухню забрали… 

   Ну и мы дальше пошли. Оказывается, наши танки пошли в наступление и немцы отрезали… А танки ушли… и они гнали немцев пока у них горючка не кончилась… Ну а немцы окружили эту бригаду танков, и если бы мы не подошли, они их бы уничтожили… У них уже боеприпасы заканчивались… Ну мы подошли, смотрим, а них, у немцев, подошла машина и они садятся, и уезжают на машине… А мы – Ура, Ура… Ни и всё… и мы проспали больше суток. Ну как бежали, все измученные, сначала с музыкой, потом без музыки…

   Я проснулся, а рядом кухня… А кормили как? Да по-разному… и у населения брали… Уже ничего не поступало. Надо было питаться за счёт противника. Склады ихние вскрывали, что они не успели увезти… 

   А первый бой мне запомнился… даже не бой… вернее наступали немцы, а мы отходили… по кукурузе идём, смотрим… свистят над головой… нам интересно… и обстрел начался, минами. Мина рядом разорвалась, там рядом шла медсестра, ротная… Меня вообще не зацепило, только оглушило… А ей осколок между ног, вот тут вот… Рваная рана… а рваные раны заживают очень быстро… Она кричит: «Помоги»! А я пацан, 17 лет. Как говориться этого ничего не видел, а тут… у самого жизненно важного органа… такая рваная рана… она зажимает рукой, чтоб кровь… Ну как-то все-таки затянул ей жгут. Потом повязку сделал и орём: «Санитары, санитары». Тут два солдата подбежали: «Чё такое, чё кричишь?». Да вот, ранетая тут. Они её на плащ-палатку и в тыл. Солдату в тыл всегда… как бы прожить… как бы остаться живым…

   Ну я догоняю…

       — Ты чё отстал? 

       — Да медсестру ранило. Я перевязывал.

    Потом узнали когда, стали надо мной смеяться. Мол, расскажи, ну как ты там перевязывал…

    Потом мы дом этот стали окружать, а наверху лейтенант и старшина… а он только с училища… Ну такой же пацан, какой с него вояка… Ну и лейтенанта, и старшину сразу… Остались мы без командира… Ну мы отошли опять назад. На второй день в два часа ракета, — побежали… в атаку пошли… там положили больше полроты… Я тут пропустил… Потом расскажу…

   У них там граница, не как у нас, колючка, полоса смотровая… Столб стоит, всё… за столб зашел – другое государство.

    Мы наступаем, а они стараются отойти так, чтоб тебя достать… А у них как… Вот тут дом, у тебя скотина, гектаров шестьдесят земли… Хорошо жили и скотина у них, и свиньи, и куры… Ну наши разведчики зашли, свинью зарезали, костёр развели и сидят кучно, вокруг. И снаряд точно попал в середину. И там человек семь-восемь было убито. Раненые.  Полковая разведка вся пропала. Ну мы посадили на коней разведчиков, кто остался и пошли. Обошли, а там здание огромное – женский монастырь… Нас молодых поставили снаружи, охраняйте, чтоб никто не вышел, и никто не зашел… Ну и мы по два человека стоим… Это было в Венгрии… Вышли принесли нам колбасы, яблок, хлеба, сала копченого, вина… вот… Я на второй день зашёл, сидит там разведчик уже пьяный, обнимает монашку и говорит:

    — У нас в Советском Союзе на каждом заборе висит плакат – «Пролетарии всех стран соединяйтесь!», — а сам уже готов, — Вот я пролетарий, у меня ничего нет.

   А в разведку брали только этих, из заключения… Заключенных. Те что добровольно пошли.

     — У тебя чё есть? — спрашивает.

     — Ничь, — монашка говорит.

     — Ну пошли соединяться. 

    Ну и соединялись они там. Все.

   Но этим дело не кончилось. Подъезжают два студебеккера и соскакивают оттуда наши, говорят давайте назад. Ну мы на коней повскакали и в часть. А разведчики остались. Потом через какое-то время меня вызывают. Майор. Там у него папки на столе он их перекладывал. И я свою фамилию увидел. Ну как увидел. Там у него телефон, этот, вертушка и он пока там крутил я гляжу, а там моя папка. Ну он меня спрашивать, что, да как, был мол внутри монастыря? А мы договорились говорить, что никто не был. Ну думаю, все… штрафбат, а то еще хуже… Но обошлось… Обошлось, да этим не кончилось. Началось еще почище… Ну это я потом…

   Ну это… пошли мы в атаку, полроты перебило, и мы их выбили. Ну как выбили… Там у них за деревней такой пригорок, у них там окопы. Ну мы их выбили и заняли их окопы. А ночью, видимо, их командиры получили нагоняй и решили они отбить эти позиции. И они подползли. У меня вот так, два-три метра лежал сержант и его сразу… и мы остались с лейтенантом.  А лейтенант офицерское всё снял, намотал обмотки, телогрейку, взял автомат… уже не отличишь его… они же выбивали офицеров…

   Капитан там бежал и его в лоб прямо…

   И бежим так… и два немца, один ставит пулемёт, а другой ленту, а в мою сторону не смотрят. А у меня осталась одна противотанковая граната. Я её метнул туда, вот они сидят два рядом.  А там куст, а у гранаты этой такая широкая лента, её на боевой взвод ставить… И она замоталась на ветке, и так вот висит, болтается… А я смотрю, что же дальше будет… А он, немец прыгает, прыгает, а достать не может. Я только успел лечь, как она рванула… пулемёт их перелетел через наш окоп, куста как не было, а от немцев… каша получилась… 

   Подошли мы к капитану, лейтенант забрал пистолет, документы там, удостоверение… Отдает мне и говорит:

   — Иди, сдай эти документы начальнику штаба.

   Ну я взял бумаги, пистолет и пошел к начальнику… там с километр. Пришел отдал документы этого капитана, пистолет…  А там как получилось. Капитан этот был пограничник и воевал с лета, самого 41 го. А семья была в эвакуации. И он всю войну ее искал. И вот я документы принес, а ему вчера письмо от жены пришло. Нашли семью. А капитан так и погиб, не узнал. Он с нами был в окопах, а письмо там при штабе полка. Вот так вот и получилось… 

  Солдат-то просто так не гулял, где хотел, а снайперу можно… мы ж, как охотники. Я зашел как-то к артиллеристам.

   А я говорю: «Можно я посплю» и лег у пушки рядом и проспал. Проснулся, а мне говорят – Ну ты и спишь. Мы тут стреляли, стреляли рядом, а ты хоть бы что… 

   А там вдруг три тигра на нас выползли. А лейтенант тоже молодой, командир их, давай наводить сразу. Я ему, — Подожди, лейтенант, подпусти. 

   Пушка, 76я она на 1200 м, прямой наводкой, а потом уже крутить начинает. Но все равно далеко. Я в прицел свой смотрю, метров 700, наверное. Но тоже еще рано. Так как если промажем, то все тут нам и конец. Подпустили еще, может метров на 500. Я ему, — Теперь давай… И он с первого выстрела его зажег. А те двое танков как начали палить и назад ходу и ушли…

  Так лейтенант этот про меня доложил в штаб и меня перевели из пехотного полка в управление огнем. Там же очень важно расстояние определить, а нас учили и по ветру, и по погоде… 

   В Венгрии под Балатоном большие бои были. Поубивало много… А потом мы уже к Австрийской границе вышли. 

  Есть еще такие офицеры, мы их «сватами» звали… Это когда приходят не наши офицеры, а чужие. Это значит, что новая часть на подходе. Это когда у нас уже от роты взвод остается… И надо сдать передний край новой части. Наши офицеры сдают, а те принимают. Ну там точка, там точка, а те, которые принимают фиксируют по карте. И если они, новые, нашим доверяют, то просто нашу часть снимают, а новые заходят ночью. А если эти новые, прибывшие не доверяют нашим офицерам, тогда они что делают… самое страшное… тогда их офицеры наблюдают, а наши дают команду, без всякой подготовки – и в атаку… Немцы в это время открывают огонь, со всех видов… все, что у них есть на передовой… Новые офицеры все это фиксируют… Вот после этих проверок оставалось – единицы…

   Помню наступать надо было. А уже конец войне то, умирать никто уже не хотел. Все думали, как дожить бы… И ждем наши танки, должен был танковый батальон поддержать. Прибыл один танк, капитан вышел… Говорит, — сейчас еще один танк придет. Мы, — Как так один, нам сказали батальон. А батальон полный – это 12 танков, а тут один. Подождал он, подождал второй танк, потом говорит:

   — Ладно, я их сейчас прочешу с краю.

  И как-то он так хитро зашел с краю траншеи, что его фаустами не взяли, а он прямо вдоль траншеи идет и жгёт их огнеметом, они горят, а он их давит, и так огнеметом пожег всех и подавил… Вернулся, говорит:

   — Ну давайте теперь…

   И мы деревню легко прошли и еще километров 18 гнали, почти к самой Вене…

   Ну и дальше… А потом, уже мало солдат было и были точки. Окоп, там два-три солдата и метров через сто-двести еще окоп… А между ними никого. Немцы ходили к нам в тыл, мы к ним ходили… А что сплошного то нет фронта… 

  Как-то обстреливали нас… мы меньше стреляли, чем они… А они без конца, видно девать снаряды им было некуда. Лежим, а я уже ефрейтор, вроде как главный. Глядим бежит наш, побежит упадет, потом опять бежит. Прибежал к нам, говорит:

    — Тебя командир вызывает. Иди, а я за тебя тут останусь.

    Ну я винтовку закрыл, прицел и так же, то бегу, то лежу. И главное, стреляет – выстрел, а пуля вроде как не прилетела. А пуля, оказывается быстрее чем звук… вот это самое страшное…

    Прибег, старшина говорит кому-то: 

    — Ты веревки приготовил…

    А тот – Ага, мол… Сидим, к вечеру тащат пушку 76 на доджике. И два или три ящика снарядов. 

    — Садитесь, — говорят.

   А там разведчики разнюхали. Там гора, а там у немцев под горою штаб, кухня и, даже, по-моему, перевязочный пункт. Ну много их там было. Ну и мы пушку, на веревках, когда стемнело затащили наверх, на самый. А у меня прицел снайперский, а стреляли мы утром. Подождали, когда у них кухни, две или три заработало. А мы прямой наводкой, осколочным, колпачки… Метров за триста, а может и меньше. И мы сделали выстрелов десять или двенадцать… Там кашу сделали… В упор. В общем хорошо поработали… Там потом две или три братские могилы были, а офицеров они отдельно хоронили… и там было еще семь или восемь крестов отдельных.

   А потом мы после этого боя еще месяц ждали пополнения. Солдат то нету. Осталось там… с роты если наберется взвод, да и то хорошо… 

    А потом как пошли и пошли… Пополнение, а мы сидим, ждем уже во втором эшелоне. А там все идут… Одна Сибирь только дала 3 миллиона солдат.

    Это уже весна была 45 го. Мы к одной деревне подошли атаковать, у нас только автоматы, а там бронетранспортеры… идет, поливает… Мы залегли, а там их солдат лежит, и мы пытаемся его убрать, чтоб он нас не убрал. Снайпер. А наш командир батальона, метров сто сзади и кричит – Чего, мол, залегли, вставайте, мол атакуйте. А ему прямо в лоб… снайпер, и все, нет майора.

    А потом и меня долбануло… ночью на лошади… А да, подо мной две лошади убило… Ехали мы, не помню где… А там «Студебеккер» вёз бельё…

   А тот город мы два раза брали. Первый раз нас так выбили… никто не рассказывает… мы там оставили госпиталь… 300 человек… Когда мы его второй раз взяли, то… я там не был… но мне рассказывали… всех 300 человек… кто заколотый… кто завязанный… Наш лейтенант… нашли его… все искали своих… под кроватью, мертвый был… заколотый… видать кинжалом его это… Всех раненных потеряли… А когда мы его второй раз взяли, то тут уже отыгрались…  так уже не смотрели – женщины, дети, старики, солдаты… в квартиры… чеку выдернем и в окно… Там били их три дня… Потом уже комендатура… хватились, что слишком их много перебили… этих мирных… но мирные то и издевались… они думали немцы наступают так можно, а мы дней через девять опять взяли… 

    А лошадь как… а… Тут получилось, я вылетел с этого «Студебеккера», а тут пушки тянут на лошадях… ну развернули пушки, а тут танк как саданул прямо в ствол, ствол как разрезало… В пушку, прямо в ствол попал… Ну мне говорят, — садись мол на лошадь и за подмогой. Прорвались здесь эти танки. Ну я на этого немецкого битюга, а он тащить то может много, а бежать не умеет. Ну он из танка по моей лошади как дал… Я еще оглянулся, красный снаряд… и он как в задницу лошади дал, так и разрезал ее… и перед ней так…. вщщщщььь уже по земле… Ну это болванка была… уже со снарядами было у них туго, они болванками кидали, а вот если бы осколочный обоих бы разорвало и меня и лошадь…

    Это первая лошадь… А вторую… Ехал я на лошади, куда то меня послал комендант… И вот цок, цок, цок, ну там же асфальт… уже пригород Вены. Считай в городе. И тут бук, бук, бук из миномета и именно под то дерево где я остановился. Это он по звуку. Лошади вот тут вот сзади, ну чуть не в спину мне… Вот такая дыра… Лошадь упала… и главное, лошади плачут… слезы… я взял пристрелил ее, чтоб не мучилась. Вот так вот…

    А потом меня… Привезли в медсанбат, врач подошел, а там в ноге вот здесь… такой осколок, разве что не шипел еще… горячий… Осколок вытащил, взял щипцы… а там жила идет… он ее потянул и раз… А я кричу:

   — Что ты делаешь?! Я ж ходить не смогу… сволочь…

   — Будешь, — говорит, — танцевать до ста лет…

   Ну и меня в госпиталь, рядом тут. Ну я что-то быстро очухался… Это было двенадцатого, а вот когда уже закончилась война, я уже… 

   А Вена, она была разделена на четыре части – наша, американская, французская и английская. Сектора. Французы еще ничего, нормальные, ну и американцы, а англичане – мрази…

    Сегодня там наша неделя, русская… там пиво, икра… кино показывают, рестораны работают, все русское… На второй неделе американцы своё… там закуски, выпивка, все это… 

   Ну офицеры, те платили, а мы не платили… Чё с солдата возьмешь… И как раз шла неделя русского кино… Там кто кино смотрит, кто в ресторане… а набилось народу много… сели мы за столик, так с краю… А недалеко от нас англичане, ну у них девки… а чего, деньги есть – девки будут… А рядом с ними… как раз Дунайская военная флотилия шла… наши офицеры, морячки… И вот, этот англичанин, он видать уже перебрал, сидит – носом клюёт. А его дама, к нашему, рядом решила переметнуться, а его друг толкнул, мол смотри, твоя баба уходит… И он подходит и нашему капитану в пятак, а наш встал как ему дал… он через стол перелетел. Как началась драка… там, кто что… кто чем… ну они начали молотить, ну русский мужик, пока разворачивается, а они все бокс то знают… ну один, младший лейтенант выскочил, а рядом стоял запасной артиллерийский полк. Вот туда с госпиталей все приходят, а там распределяют. Говорит, — Бьют там наших. Так считай целый полк, как туда кинулись… Да как начали молотить, как начали молотить… так там, по-моему, шесть или восемь человек были насмерть убиты. Вот. И главное, кто убиты были – американцы и англичане… У офицеров наших пистолеты были, а я ефрейтор, у меня ничего, но я там стулом или еще чем, что под руку попало. Ну и меня сильно по голове долбанули и рубанулся я под стол. И комендант нашего сектора майор, как его фамилия… ну он кричит, кого из наших поймаю – расстреляю… а где ты там нашего поймаешь. Очнулся я в госпитале, а меня спрашивают:

 — А где ты был?

 — Да вот, — говорю, — гулял.

 — Тебя ищут.

 — Как, — говорю, — ищут? За что ищут?

 А там уже всех допросили кто был, солдат. А там все друг друга знали, все товарищи. Ну мне говорят, — Там, мол, едет в Болгарию команда, выбирайся ночью и давай туда… А то уже начали, следствие завели… Английские родственники на их командиров давят, требуют, как же так, чтоб безнаказанными не остались… А те на наших… а нашим своих жалко, ну и распихивают кто куда… 

   Ну и меня в Болгарию, в Варны, а там артиллерийская бригада стояла. А там никто не работает. Так просто, офицеры своими делами занимаются, солдаты своими… Вот я там три месяца был, а рядом виноградники… воот такой вот виноград, первый раз такой виноград большой видел… черный… 

   Три месяца прошло, меня вызывают и говорят дуй отсюда…

   После Варны я попал в Гениченск, вот на Азовском море… уже в артиллерийской бригаде. Это уже война кончилась. Уже дело к осени идет. 

   А там видимо передавали с бумагами, что если на такого то, мол розыск придёт, то отправляйте его задним числом куда хотите. А тут в честь окончания войны вышел приказ, что всем офицерам, начиная с младшего лейтенанта повысить звание. Кому охота потерять звание… вот они друг другу и передавали меня…

   Вот солдат едет в отпуск… и со всех знакомых… цепляют ему, всё что у кого есть… Едет он, как маршал Жуков, вот так, до живота навешано… До первой станции доехал, а там… Воо… ого… да какой ты заслуженный!!! Садись, давай… Наливают целый день… а утром этот маршал уже без гимнастерки в одном нижнем уже лежит… Приезжает обратно, ничего нет… всё промотал…

   Что-то я долго прослужил в Гениченске, а потом опять приходит бумага и меня отправили в Запорожье. Там организовали автомастерскую… А там голые стены, ничего нет… И нас там пять человек, на этом авторемзаводе… и ни машин, ни оборудования… Ну нас прикрепили к столовой… кормили хорошо…

   Потом стали поступать машины, разбитые все… и лепили, сколько можно из двух, из трех одну… 

   А уже в 46м заработал я год дисбата, за самоволку. Объявили мне и посадили на гауптвахту. Сижу я на гауптвахте жду этапа, заходит капитан, контрразведчик и пистолет мне ко лбу:

  — Ты, — говорит, — арестован.

   А я ему, — я, мол, и так арестованный сижу.

   А он мне, — Это ты тут за ерунду сидишь, а на самом деле тебя за убийство судить будут. 

  А с ним два автоматчика. Тут я и понял, что за ту драку с англичанами пришло… Контрразведка тогда серьезно работала…

    Военный трибунал Запорожского гарнизона дал мне 8 лет, по 59 ст. части 3, за убийство в той драке… и плюс годик с того дисбата… всего 9 лет…

   Приезжаем мы в Днепропетровск… в пересылку… знаменитая пересылка… там набито было нас… мы даже, в некоторых камерах не могли лежать, а сидели там… Пока собирали эшелон, потом забили нас в вагоны и повезли. Такая знаменитая организация есть «ТагилЛаг». Там был полковник Шварц, начальник. Имел свою птицеферму. Евреи же любят курочек. Вот там и выращивали. Яйца жрал, курей жрал.

  Ну выстроили нас… ну хоть сейчас давай оружие и на фронт… одни солдаты, целый эшелон, даже форму не надо менять, все в форме…

    На войне немножко разбаловались, дисциплина упала, но ее никто и не поднимал… дисциплину… Все по самоволкам, все выпить любили солдатики. Когда привезли в Тагил, распределили… начали строить Тагильский металлургический комбинат… Туда согнали десятки тысяч заключенных. А меня, так как две судимости, особо опасного отправили… Я же сначала получил дисбат… а это уже вторая… И меня отправили на лесоповал, одного… охрана… едем, едем… лес там… Приехали, а там землянки и, главное, все контрики, ни одного уголовника нету, ни рецидивиста… никого, один я туда попал… Ну и бригада в землянке, печки нет… Зимой мы как… Там снега выпадало по пояс… Свалили дерево – не видно… несколько деревьев надо свалить, чтоб сучья обрубать. Там лес, высокий, аж шапка спадает… Отрезаем метров десять… а там отрежешь строевую – шесть с половиной метров бревно, и еще маломерка – может быть три метра, а может и рубстойка… а рубстойка идёт в шахты, она два метра…

   Утром вставали – давали супчик такой подмешанный – баланду, днем лес валили… там не кормили… а вечером давали хлеб, кто норму сделал 400 грамм, а кто нет – меньше… грамм 200-250… А вечером как пришли в землянку и легли, и на себе сушили эти ватники… Валенки так они никогда и не просыхали… Охрана, она, правда нас не обижала… Правда одного они все-таки пристрелили… Видать уже нервы не выдержали от этой работу с утра и до темна… Как повели нас к машинам, а он вышел и в сторону пошел… Ему кричат, — Иди в колону, иди в колону… А он нет, идет в сторону… И с винтовки убили его…

   Ну начальник собрал, когда вошли в зону… 

   — Это, — говорит, — показательно, чтоб не вздумали бежать.

   И карцер, там деревянный такой домик, его насквозь продувает. Из бревен, он не заделан мохом. Уже там, когда попал в карцер, ни воды, ни хлеба… до трех суток… Оттуда выводили под руки.

   Летом донимали комары жутко… А ели как-то один год красную рыбу… Откуда ее столько привезли… давали здоровенный кусок… и все… ни хлеба, ни воды… Не варили, ничего… А ели что… вот липа, листики собирали, веточку на костре обожжешь и питаешься, и щавель ели тоже… это от цинги, большинство уезжали вообще – ни одного зуба…

   Приезжала, как-то… лет через пять уже… приехала мать… и зять, бывший капитан, у него под Воронежем оторвало ногу… В общем два зятя, одному оторвало левую ногу, другому правую… Иван приехал, у него которая…? А да, левая оторванная… Ну начальник режима говорит:

    — Дадим трое суток, живите, комнату отдельно, работает он хорошо…

    Меня уже поставили бригадиром… А привозили опасных уже… и в карты играли… проигрался и все, можно сказать, отправляйся на тот свет… платить то нечем… Такие условия, как в концлагере у немцев, если еще не почище… Этих комендантов в лагере назначали из заключенных. Так при мне, этих комендантов блатные троих зарубили… В общем, хорошего мало…

         Ребята у нас хорошие были. На делянку приходим, нарубим лежняка для охраны, садись, мол, ну те сидят, спят. А мы в них палкой кинем, — Атас, мол, проверка… Да там такая охрана… у нас узбеки, ребята, взяли и ушли… Побег, что ли… искали, искали не нашли… а через год, когда новую делянку дали, мы их нашли… лежат… может заблудились…

     У меня была бригада, мы строили лежнёвку, лежнёвую дорогу, чтоб летом вывозить лес. Меня вызвали к начальнику лагеря, тот говорит: «Сам определишь, как норму сделаете», а тут заходит капитан:

    — Товарищ старший лейтенант, капитан Неустроев прибыл для дальнейшего прохождения службы.

     А это тот знаменитый Неустроев, который взял Рейхстаг. А он за это дело… выпивал сильно… Его Сталин вызывал, беседовал, чтоб он поменьше закладывал… Ну и он, чё… не будет дома сидеть, приезжал к нам на делянку… а вечером его обратно под руки… и так каждый день… ну его подержали, подержали, да отправили в город. Там выдали ему квартиру, форму, а он все опять пропил… Шварц вызвал его к себе, давай мораль читать… А тот схватил… Чуть не улетел Шварц в окно… 

    Потом последнее про него слышали, он уже был подполковник… Да веселое было время…

    Потом привезли к нам контриков из Западной Украины… Эти ярые… ну им по двадцать пять дали… по четвертаку… Так они сидят и рассуждают – какая разница между Гитлером и Сталиным… Гитлер уничтожал евреев, цыган, славян, а Сталин уничтожал своих людей, русских…

    А когда стали отделять уголовных от политических, они в один день по всем лагерям сделали бунт. И как они могли по всей России передать… Ну это опять же через охрану… За это дело… за деньги… 

    Так с ними уже не церемонились, поливали свинцом…

     Они почему бунтовать стали… Они же не дураки, эти политические… у них там нарядчик, повар, комендант, у них все должности лагерные… все у них в руках было… Они же начальство слушают… а работяги работают, вкалывают, а они эту выработку пишут на своих… Они получают деньги, там ларьки есть… покупают, жрут… А когда все это разделили, то всем то должностей не хватит… Вот они тут и подняли… Ну их усмирили быстро. Остались, может быть, десятки из сотни…

    А я отработал, хорошей работой и мне годик скинули… 6 го ноября меня посадили, и 6 го ноября, через восемь лет ровно выпустили. Я вышел, ложку кинул через забор, чтоб опять туда не попасть… Ну куда? Домой, думаю, в колхоз? Нет…  Это тюрьма, только без колючки… Работать заставят, а платить не будут. Мать получала 6 рублей пенсии.   Это уже большая пенсия была, а то вообще не платили.

    Приехал я в Свердловск, а в лагере я познакомился со старшим лейтенантом, гаишником. А жена у него, Тося, работала в ресторане. А майор, старый, тоже гаишник стал за ней ухаживать. Он ему яйца отстрелил. Ну чтоб не смотрел на чужих жён. Ему дали пять лет. И он написал письмо главному инженеру треста по чистке, ну уборке улиц. Приезжаю к нему домой… Сергей Ильич, царствие ему небесное… хороший дедушка… он и говорит:

     — Вася, надо в партию вступать.

      Я говорю:

     — Какая партия, я ж вон – только вышел.

  Он мне дал письмо в обком. А деньги у меня были. Вышел, подходит парень с машиной:

    — Вас подвезти?

    — Завтра в девять, — говорю, — к обкому, в центр.

   Приехал я в обком, а там секретарь – грузин. Он раз резолюцию наложил, все смеялись – «Пора положить конец, и приступить наконец». Вот такую вот… Он и спрашивает куда тебя? А у меня никакой специальности то нет, но служил же я на авторемзаводе… Ну и послали меня в мастерские. А перед этим рентген проходил… и приходят потом из комиссии, и говорят:

   — У тебя очаг, тебе работать здесь нельзя.

   А я думаю, да может ничего, пройдет. А она, девчонка молодая, пошла к Николаю Георгиевичу:

    — Его надо немедленно убрать. Ему нельзя здесь работать.

    Ну и меня мастером на поливалки, машины такие, улицы поливать. И эта поливалка меня и возила, на работу, в магазин, в садик сына, как персональная… Ну на работе меня уважали, наверное, потому, что там было много таких как я…

    Приходит разнарядка, три мотоцикла выделили на нашу организацию. Дали документы, приезжаем… танковая дивизия. Четыре бригады, четыре командира полка… заслуженные все, фронтовики. А назначили командиром дивизии, двадцать какого-то года рождения. Оказывается он женился на дочке, крупного артиллериста, чуть ли на маршала… Я к командиру батальона, где мотоциклы эти получать. Он говорит:

   — Вон квартира генеральская, иди подпиши документы, а я тебе выдам мотоциклы эти.

   Сходил я, вернулся в мотоциклетный батальон, а там четыре рамы только, и коляски, без моторов. Ну что, отказываться? Ну я получил, привез. Один начальнику, один заведующему гаража, а один себе. А там у нас построили стадион. И было какое-то мероприятие, то ли чемпионат мира по зимним видам спорта… А мы обслуживали… моя техника… И главный инженер стадиона выписывает мне пропуск, с красной полосой, — Вход везде… И приезжает сварщик, говорит, что ракеты варит… И у него есть мотор на мотоцикл. И он говорит, я тебе мотор дам, а ты мне пропуск на стадион, когда мне нужно на футбол. Ну и дал он мне мотор, а сам поездил, поездил, да перестал ездить на футбол свой…

   Мотоцикл я продал, купил ЭМКу. Такую, как Ленин еще ездил… кузов деревянный. Поездил, думаю, зачем она мне такая… пошел к начальнику, говорю:

   — Надо мне машину переделать на 21ю Волгу.

   — Ну, надо разрешение председателя Горисполкома.

  А я как с ним познакомился… Приехал маршал Чуйков проверять гражданскую оборону. А наша служба – поливалка, должна поливать зараженные места. А я как командир… ну нас собрали заранее… а я запасся, взял две бутылки водки… А они жрали, жрали и кончилось… и председатель, — а водки где тут достать? А маршалу только в масть пошла… Я достаю, он говорит: «Молодец, приходи когда хочешь, чё надо сделаю». Я пришел, он узнал, — Пиши, — говорит, — заявление. Я пишу, — «Начальнику ГАИ… разреши переоборудовать М — 1 в ГАЗ — 21» 

  Ну надо же кузов сначала, остальное потом как-нибудь доставать или воровать… Я прихожу к директору 1 го таксопарка. А он закончил Харьковский Дорожный институт. И его назначили директором сюда в Свердловск. А до него директор… все на себя работали… прибыли никакой… И этот приехал и в первый день пошел везде где очереди на такси, на вокзал… везде… Посмотрел, а в стороне стоят две машины. Подошел спросил, что почем… А на следующий день, приказ – все машины на базу впускать, ни одной не выпускать. Собрал всех и говорит:

   — Вот кого назову – идите и пишите заявления на увольнение. И не надо ходить в суд или в прокуратуру, я уже там был, посоветовался…

   Ну шофера, — Отец родной, у нас дети… а он им – А кто дачи понастроил? Хорош на себя тянуть…

   Ну, на следующий день выручка в три раза больше… Стали план давать. Он мне с кузовом и помог.

   А потом я Волгу продал и купил ЗИМ, знаешь такую большую машину, там три ряда мест. На ней я лет пятнадцать ездил… Еще в Свердловске… А потом во Фрунзе… 

   В Свердловске два ЗИМа было, у маршала Жукова, и у меня… По городу еду – милиционеры честь отдают, они ж не знают, кто там сидит…

   Зря я все-таки продал ЗИМ, мог бы до сих пор ездить… 

                              МАРИНА. ЛАС ВЕГАС. МОСКВА.

        Я не помню ее фамилии, а отчества и не знал. Ни к чему оно нам было. Помню, что работала она в какой-то московской фирме, поставляющей оборудование для казино. Казино эти плодились тогда по России, как кролики. Понимание того, что в судах выигрывают только адвокаты, а в казино всегда выигрывает казино, пришло в народ позже. А тогда по миру летали длинноногие блондинки, бегло говорящие на двух языках и покупали карты, одноруких бандитов и столы для рулеток. 

    Я приехал в аэропорт Сан-Франциско с товарищем встречать каких-то важных лиц из России. Самолет задержался часа на два. Происходило все это задолго до одиннадцатого сентября две тысячи первого года и воздушные гавани США комфортно вмещали и пассажиров и встречающих-провожающих. Можно было свободно войти в терминал, посидеть в баре, погулять по магазинам. Или через стекло рассматривать на нижнем уровне только что прибывших гостей. У меня к уезжающим-прибывающим какое-то особое отношение. Люди в пути. И жалеешь, и завидуешь. В то время я летал часто и не любил когда меня провожают или встречают, как будто укорачивают приключение. 

   Прибыли наши. Наших почему-то узнаешь сразу, в любой точке планеты Земля, даже если все трезвые и прилично одеты. Я не знаю, как мы это понимаем. Это происходит бессознательно. Какой-то прибор внутри нас, типа «свой – чужой», безошибочно пикает – «свой». Марину я увидел мгновенно. Высокая, стройная блондинка, мой формат, она находилась в группе товарищей, активно жестикулировала и, судя по всему, организовывала на какое-то протестное действие. Самолет изрядно опоздал, и Маринина группа не успела на стыковой рейс. 

    Мы с моим партнером Сашей спустились в зал, где пассажиры выходили уже с вещами. Встретили свою делегацию и стали определяться по машинам. И тут я опять увидел Марину, стоявшую уже не в центре, а рядом со своей группой. Видимо, сплотить людей на общий протест не удалось, и теперь каждый пытался решить свою проблему самостоятельно. Я поручил наших гостей Саше и подошел к Марине. Хотя тогда я еще не знал ни ее имени, ни цели приезда. 

  За границей мало красивых женщин. Причем за любой границей. Много красивых женщин только за границей Российской Федерации, внутри. Это было первой и основной причиной моего решительного демарша в сторону прилетевшей блондинки. Второй причиной было то, что она своя, наша. Я бы никогда не подошел к американке. По случаю приезда делегации одет я был официально. Черный костюм, белая сорочка, галстук и значок клуба Киванис, цветами напоминавший российский флаг. Видимо это и повлияло.

     Я приблизился к Марине и вежливо сказал:

     – Добрый вечер, мадам. 

    Марина окинула меня дерзким взглядом и сразила ответом:

    – Кому добрый, а кому… Ладно, вы меня на ночь устраивать думаете?

    Я ответил совершенно искренне:

   – Я только об этом и думаю последние двадцать минут.

   – Тогда берите чемодан и пошли.

    Боже, как все просто. Я взял чемодан, и мы направились к парковке. Российские туристы, попадая за границу, очень трепетно относятся к своим правам. Марина уже изрядно покаталась по миру. Она точно знала, что если рейс опоздал по вине авиакомпании, то представитель данной авиакомпании обязан позаботиться о пассажирах, обеспечить их питанием, ночлегом и билетами на следующий подходящий рейс. Из всех людей, находящихся в зале, я более других походил на официального представителя Аэрофлота. И кто бы возражать стал, в драку полез. Я нет. Я похотливо смирился.

   Как хорошо, как уютно ехать по пустому городу в «Lincoln Town Car» с шикарной москвичкой на переднем сиденье. Я спрашивал про Москву, она про Сан-Франциско. Мы пересекли мост Golden Gate (Золотые Ворота), пронеслись полчаса по хорошо освещенному сто первому фривею, и свернули на темную местную дорогу в Напу. Лучи фар выхватывали из темноты косматые деревья и каменистые горы. Мы уже познакомились и были на «ты». Марина немного поутихла и стала беспокойно оглядываться.

      – А куда мы едем?

      – Ко мне.

      – Почему не в гостиницу?

      – Я не живу в гостинице.

    Далее последовал довольно нервный диалог. Она называла меня то на «вы», то на «ты» в зависимости от контекста. Сначала я был обвинен в мошенничестве и подлоге. Якобы я разыграл перед ней представителя Аэрофлота (волшебная компания, до сих пор люблю). На это я дословно привел начало нашего знакомства. И в том, что я, действительно, мечтал устроить ее на ночь, не было ни капли лжи. Как легко мужчине, тем более филологу, обольщающему женщину, прикинуться честным в ситуации явно двусмысленной. К тому же, она была в состоянии путешествия и приключения, а я был молод и в костюме. К дому мы подъехали друзьями, а проснулись любовниками. 

   Через пару дней Марина улетела в Лас-Вегас на переговоры и свадьбу подруги. Там она сломала ногу. Уже не помню, как она умудрилась это сделать, но, когда я прилетел к ней в игорную столицу мира, она лежала в номере гостиницы уже в гипсе. Но свадьба подруги дело святое, и Марина поковыляла в салон наводить блеск на здоровые части тела, а я спустился в казино. 

   У любого человека бывает период времени, когда ему исключительно везет. Во всем. В делах, в деньгах, в любви… предела нет. Этому нет никакого логичного объяснения. В народе это явление называется по-разному – везенье, удача, «пруха», фарт и даже халява. И «прет» не только отдельным людям, прет и государствам. Хотя «пруха» государства – это просто коллективное везение многих миллионов отдельных людей. Вечный российский разрыв мозга – благо государства и благо личности. Невозможно представить сюжет «Трех мушкетеров» Дюма в России. Не может королева, предающая свою страну из любовной прихоти, быть очаровательной героиней. И Д’Артаньян, возящий письма герцогу, который развязывает войну с его любимой Францией, в нашем русском понимании – Мазепа. Ан нет, любим мы героя, сочувствуем неудовлетворенной Людовиком королеве. Вот он разрыв. У нас гардемарины. «Жизнь отечеству, честь никому». «За веру, царя и отечество». У них «За короля», «За кардинала», «За королеву».

   Благо государства российского очень часто, почти всегда, базируется на несчастье и даже жизни отдельных людей, людей неординарных, творческих, инакомыслящих. Хотя именно человек мыслящий инако всегда есть и будет основой процветания государства. «Нет пророка в своем отечестве». Неправда. Есть. Но они умерли. Нет живого пророка в своем отечестве. «Да и в других отечествах негусто».

   Россия сердце планеты. Она пульсирует, то расширяется, то сужается. Князь Олег – щит на вратах Царьграда. Расширилось. Орда – сжалось. Иван Грозный – Казань, Ревель. Расширилось. Смута – сжалось. Петр Великий – расширилось. Непутевые дочки, внуки – сжалось. Екатерина – ого-го, как вдохнули. Павел – выдох. И далее по списку. Александр, Николай, Александр, Николай. Большевики – Ленин-Сталин, Хрущев-Горбачев (даже фамилии одинаково заканчиваются), Ельцин-Путин. Переход и перелом. Осетия, Абхазия, Крым. Дышим, дышим всем партнерам назло.

   Как легко русский человек переходит от ****ства к философии. Еще легче обратно. 

   Итак, я спустился в казино. Присел к рулетке и поставил на тридцать три. Выиграл. У каждого человек есть любимое число. У меня тройка. В любой комбинации. Троекратный поцелуй, святая троица, три девицы под окном, три мушкетера, три сына царя, день рождения третьего октября. От дня рождения и до возраста Христа, время наибольшей удачи. Потом тоже интересно, но, как-то мимо.

 В тот день «перло» мне не по-детски. А может как раз и по-детски. Я ловил номера или в центр или рядом, но всегда в плюсе. И всегда в номере была хоть одна тройка. Из головы вылетело все, включая загипсованную москвичку и ее подругу в фате на миленькой, хитрой головке. Вокруг уже стала собираться публика. Краем уха я уловил: «Lucky, son of a bitch». У меня в голове крутилось то же, но родное: «Ай, да Пушкин…». 

   Марина даже на костылях произвела в казино фурор. Мужская половина зала и часть женской тут же глазами раздели ее и сняли гипс. Она приковыляла ко мне, «сан ов э бичу», что добавило мне популярности, но напрочь убило симпатии, и положила руку на плечо, как бы определив этим принадлежность мужчины. Только один ни на что не претендующий старик американец, (а в американских казино всегда много пенсионеров), взглянув на Марину, показал мне большой палец. У всех остальных, сидевших за столом, я прочитал средний. Мы уже на полчаса опаздывали в церковь на церемонию. Что интересно, церковь, точнее костел, располагалась тут же, под одной крышей с казино и гостиницей. Католики не переставляют меня удивлять. Интерес святых отцов к деньгам, золоту и кокаину известен уже давно, но все-таки, церковь в казино, по-моему, перебор. А впрочем – не судимы будем. В Америке основным актом бракосочетания является церковный обряд. Гражданские власти только регистрируют событие. У нас как бы наоборот. А впрочем, я против любого брака, как мне не доказывай, что каждой твари по паре. Любой уважающий себя лев имеет «прайд», а ислам одобряет многоженство. В православии нас благословляют именем Христа, который собственно никогда женат не был, и вообще жил с блудницей. 

    Я – человек русский, генетически православный и верующий. Но разницу между религией и верой чувствую остро и компромиссы нахожу с трудом. Изучая историю разных религий, я не нашел в них никакой взаимной враждебности, а в самой сути отношений между человеком и богом, между людьми и народами есть только один вектор – любовь. И боже упаси – это не чувства между мужчиной и женщиной. Любовь души. Безусловная. Лишенная всяких причин и условий. Религиозные фанаты, убивающие во имя веры – выродки, тупая, злобная накипь, не ведающая, что творит.

     Процедура сочетания русской души с американским телом, слава богу, много времени не заняла. Никто не держал венцов над головами и не обходил пару по три раза. Мы довольно мило посидели в ресторане, поговорили ни о чем и разошлись.

   На следующий день я улетел в Калифорнию, а Марина осталась торговаться с партнерами. Наша история закончилась в Москве. 

   Вместе мы провели мало времени, поэтому отношения были самыми хорошими и даже радужными. Мы мило переписывались и перезванивались. 

   Когда через полгода я оказался в Москве, мы встретились довольно радостно.
Поужинали в ресторане. Я полагал, что мы поедем ко мне в гостиницу, но Марина настояла на «в гости к ней». А зря. В гости к ней оказалось – в гости к ним. В большой комнате, которую в России почему-то принято называть залом, половину пространства занимал праздничный стол. Папа был одет, как я в аэропорту, в костюме и галстуке, только без значка «Киванис» клуба. Мама, тоже праздничная, сновала между кухней и залом, периодически демонстративно припахивая Марину. Мы с папой умно и напряженно общались. Задушевной беседы не получилось и в процессе ужина. Хотя он, выпив водки, расслабился, шутки отпускал достойные, да и парнем оказался свойским. 

   Мама не спросила в лоб: «Ты жениться будешь, падла?», но думала именно об этом, подкладывая мне в тарелку вкуснятины. А, впрочем, женщиной Маринина мама была милой, готовила вкусно и за дочь переживала. 

   Постелили нам в отдельной комнате, как бы уже признавая за нами это право. Вот тут-то я и напрягся. К гадалке не ходи, утром войдут с орденами и иконами. Мысль забилась как куница в капкане: «Хорошо, что я курю». То есть это вредно, но иногда спасительно.

   – Марина, где у вас тут магазин рядом. Сигареты, кончились.

   – Возьми папины, он на кухне курит. 

   – Нет. У меня от чужих изжога. 

В переводе на эмоционально-энергетический, все это звучало так.

    – Все, Марина, я валю.

    – А может, все-таки, останешься?

    – Нет. 

   Марина, красивая, неглупая девушка поражение приняла достойно. Она, облокотившись о локоть, внимательно разглядывала меня, пока я собирался. Я почувствовал себя подлецом, укравшим у ребенка игрушку. И это правильно. Так и должен чувствовать себя мужчина, не оправдавший надежды женщины. Или, по крайней мере, выглядеть таковым. 

 В коридоре я преодолел последний блокпост, папу. 

   – Ты куда?

   – За сигаретами.

   – Ага… ну давай. Удачи.

    Я внимательно посмотрел на него, он на меня. Кажется, мы друг друга поняли.

   На улице было звездно и морозно. Я вынул из кармана сигареты, закурил, сильно выдохнул и перестал чувствовать себя подлецом. Свобода.

               Арон Липтон

       Арон Липтон, неугомонный старик. Познакомились мы так. Мы с Ольгой только прибыли в Штаты и поселились в небольшом и уютном городке Напа, милях в сорока от Сан-Франциско. 

     Сначала жили у кумы Джессики, потом сняли совместно с мексиканской парой дом. Денег катастрофически не было. То есть не было совсем. 
Нарушив все мыслимые и немыслимые американские законы, мы развесили на столбах и остановках объявления о массаже. В пустую комнату положили на пол матрас и застелили простыней. Из массажного оборудования у нас был детский крем и халат. Нормальный американец не мог прийти по этому объявлению и улечься на пол. Поэтому пришел Арон Липтон — высокий, сухощавый еврей, с ироничной улыбкой и абсолютно седой головой. Он заплатил двадцать пять долларов, невозможно огромную для нас сумму и стал с нами дружить. 

     Липтон был и остается мне очень интересен. Тогда по молодости я этого еще не понимал и даже сердился на его непутевую жизнь и поступки. Пошли мы как-то в магазин, за обувью. Мне нужны были кроссовки для тенниса, а он за туфлями. Хотя туфлей этих у него было несколько ящиков, причем очень хороших и дорогих. Поехали в К-Mart. Не бутик, конечно, большой торговый центр. В магазине разбежались. Я в спортивный отдел, он, как всегда, в обувной. Кстати, Арон сильно хромал на одну ногу, но двигался довольно быстро. Росту он был действительно высокого и при ходьбе напоминал огромного, тощего аиста с подбитой ногой.

     Я выбрал кроссовки и встал к кассе. Гляжу, «аист» мой хромоногий уже закупился, и сидит на лавочке за кассами перед выходом. В руках коробка, а сам согнулся и вроде как кемарит, глаза закрыты. Я расплатился, выхожу, Арон сразу проснулся и захромал рядом. Сна как не бывало. И тут я начинаю кое-как понимать происхождение туфельных ящиков Останавливаюсь и спрашиваю в лоб: 

    – Арон, а сдается мне, что туфельки ты не купил. 

    Его гордый и, как бы свысока, ответ помню до сих пор: 

    – Арон Липтон никогда не покупает туфлей.

    – А если повяжут?

    – Айван, ты не знаешь Америки. Я человек пожилой, сердце у меня больное. Выбрал я туфли, шел к кассе. И тут вдруг приступ. Присел на лавочку и сморило меня, плохо мне.

    Америку я уже знал достаточно, чтобы понять – Арон играет беспроигрышно. Действительно, даже если его вычислят, подойдут, предъявят. Себе дороже. Закатит зрачки внутрь, вызовет скорую, полицию и заявит, что зверье это охранное довело старика до инфаркта. Пожизненно K-Mart будет ублажать Арона Липтона финансово, морально и орально. Старик Липтон бил наверняка. 

    В начале нашего знакомства он много рассказывал о своих успехах в строительном бизнесе. Арон что-то много и давно строил в Египте, чуть ли не пирамиды. К своим восьмидесяти он очутился в Veteran’s Home (Дом Престарелых), впрочем, очень даже солидном. 

   Там у него был друг, танкист, контуженный на какой-то американской войне, то ли во Вьетнаме, то ли в Корее. Не суть. Звали танкиста Стив. У них в доме престарелых каждый год проходили выборы мэра этого престарелого городка. Скорее игра такая, старая американская потеха. Мэр этот ничего не решал, всем рулил главврач, просто забава старикам, демократия. Впрочем, так везде, где есть выборы. Один из русских царей, кажется, Николай I сказал как-то про выборы во власть: «Хорошо организованное меньшинство всегда победит». 

   Так вот танкист, друг Арона, очень захотел стать мэром. Контужен он был видимо серьезно. Он постоянно дергал головой, как капитан Овечкин, только сильнее. Он печатал листовки, плакаты, пропагандировал себя как мог. Но самым значимым этапом предвыборной гонки был теннисный матч между кандидатами. Матч со своим главным соперником танкист начал очень неудачно, проиграв два гейма, как с куста. На третьем гейме Стив взял тайм-аут и куда-то убежал. Вернулся с мощным вентилятором и поставил позади себя. Судья потребовал убрать, на что танкист возразил тем, что соперник безбожно «пердит», и он в такой атмосфере играть не может и поэтому проигрывает. Началась дискуссия и танкист устроил безобразный скандал. Был дисквалифицирован, и симулировал сердечный приступ. Симулянта быстро раскусили и потребовали покинуть реанимацию. Танкист покинул и тут же поддал иск на главврача на сто миллионов долларов. Главврач, недолго думая, упрятал вояку в психушку. Оттуда Арон его забрал и привез к нам в дом. 

    Теперь о том, как мы покупали дом в Америке. Арон, в принципе, никогда не врал. Он фантазировал, как ребенок и жил в мире своих фантазий, из которых никогда не извлекал никакой финансовой выгоды, хотя всегда утверждал, что мы вот-вот разбогатеем, быстро и сильно. Я только позже понял, что важен был лишь сам процесс, игра. Он тонул в этом и проживал все тотально. 

    Честь и хвала ему за цельность его смешного стариковского бытия. Он посмотрел, как мы с Ольгой маемся в двух съемных комнатах и объявил, что нам надо купить дом… КУПИТЬ ДОМ?! Притом, что денег не было даже на аренду. 
Для нас купить дом и полететь в космос – были равнозначными, одинаково невозможными событиями. И тут Арон, басисто рассмеявшись нашей тупости, сообщил, что в Америке, чтобы купить дом, деньги вовсе не нужны. На секундочку шел девяносто третий год прошлого века. Мы наивные верили в Америку, как в чудо, а Арон для нас был ее олицетворением. Прошло всего два года, как исчез Советский Союз, и до возвращения Крыма оставалось двадцать с лишним лет. 

        Я, как-то не сразу поверил, но Оля, девушка восторженная и любопытная, стала пытать старика, – что, да как? Настал звездный час Арона. 
Звездные часы у него наставали раз в сутки, когда он, закатив глаза, вещал или ругался. Старче прочитал нам лекцию о покупке домов в Америке, из которой я ничего не понял, а Ольга поняла, что мы прямо сейчас быстро и легко совьем себе уютное калифорнийское гнездышко. Lease Option (покупка в лизинг), так назывался наш первый финансовый залет в США. Как объяснил Арон – мы не платим первоначальный взнос, а платим только помесячно, типа аренды, только чуть поболе, но зато это поболе идет в выплату стоимости дома.

       «Чуть поболе» оказалось раз в десять больше аренды, которую мы платили, и в стоимость дома от нее шли гроши. Однако Арон убедил Олю, меня и себя, что на троих — это сумма пустяковая. Тем более с его опытом и нашей энергией мы этот дом выкупим раньше, чем написано в контракте и сделаем это весело и не напрягаясь.

    Человек легко верит в то, что ему нравится. Короче мы лизнули этот «опшен» и въехали в дом. В нашем новом жилище был большой зал, с синим ковролином, старым, но вымытым; камин; просторная кухня; три спальни и две ванные комнаты.  Да еще гараж на две машины, стиралка и сушка. Мечта, а не дом. А недели через три Арон привез из психушки танкиста.

    Арон объяснил, что, во-первых, Стив ему друг; а во-вторых, друг Стив будет платить свою долю, пока живет, а потом он уедет и на дом не претендует. Танкист приехал не на танке, слава богу, хотя, судя по нему мог, а на вполне гражданской машине и с кучей шмоток. Все свои пиджаки и брюки он развесил в ванной комнате и включил горячую воду. Так он отпаривал одежду. Расход воды и газа бешенный, но из уважения к его боевому прошлому мы проглотили это молча.

   Танкист сильно разнообразил нашу жизнь, хотя и одного Арона было более чем достаточно. По пятницам они ездили на ****ки. Отпаренные и надушенные, они садились в машину и ехали в клуб – кому за… Не помню за сколько, но немало. Уверенные в себе Казановы брали с собой домашние тапочки. Впрочем, возвращались старики-разбойники всегда вдвоем и сильно ругались. Каждый винил другого в том, что именно из-за него не срослось. Срастись оно, в принципе, не могло. Ребята обладали особым чувством юмора и стилем общения. Танкист, например, когда женщина садилась к нему в машину, бросал ей на колени резиновую змею и смотрел, как она реагирует. Змея была очень похожа на настоящую, а наш боец не любил истеричных баб. Арон, напротив, был сама любезность. На второй минуте знакомства он открывал дипломат, показывал тапочки и зубную щетку и сально улыбаясь, говорил, что готов к любому развитию событий. Очаровательные парни. 

     Жизнелюбие Арона было основано на его зверском аппетите. Он, как лабрадор, жрал все и много. Мы с Ольгой тогда пытались зарабатывать всеми приличными способами. Помню Ник Симс, в то время еще состоятельный бизнесмен, заказал нам к православной Пасхе русскую кухню. Что такое русская кухня не знаю до сих пор. Раньше думал пельмени – оказалось Китай, борщ – Украина и т.д. Что такое кулебяка и расстегай представляю слабо. Мы приготовили что умели – борщ, салат оливье, селедку под шубой, кое-как испекли пасху и покрасили целое блюдо яиц. Спать легли поздно. Ночью ни с того ни с сего, а может интуиция, я встал покурить. На кухне Арон бил последнее розовое яичко. Стол был усыпан разноцветной скорлупой, как мозаикой. Увидев меня, улыбнулся и прогнусавил через набитый рот:

    – Nice eggs, Ivan, nice eggs. (Прекрасные яйца, Иван прекрасные яйца).

    Сволочь. Пришлось ехать в магазин, будить Ольгу и заново красить яйца. 
Как-то проезжали мы с Ароном по Jefferson St. У меня тогда уже была машина Ford Futura Fermont семьдесят восьмого года рождения, огромная двух дверная, с шестью цилиндрами, мечта мексиканского «мачо» семидесятых. А появилась она так. Я подрабатывал у одной американки. У нее была дочка девять лет, парализованная с младенческого возраста. Насколько я понял от укуса энцефалитного комара. Вот так вот просто. 

     Можно сколько угодно не любить Америку, но я встречал воистину интересных, честных и открытых американцев и я встречал таких же русских. Я видел подлых, жадных и трусливых русских и таких же американцев. Я убежден до сих пор – плохих народов не бывает. 

      Дженнифер, мать девочки, тогда уже девять лет как выращивала тело ребенка, для девяти лет очень маленькое и худенькое. Девочка не говорила, не двигалась, не видела, не реагировала ни на что. А Дженнифер сняла дом в Напе на паях с Робертом, с которым, кстати, мы потом начали первый в моей жизни американский бизнес. Оборудовала зал всеми возможными тренажерами и целыми днями делала с дочкой упражнения с помощью меня, Ольги и волонтеров. По ночам она писала гранты, а я сидел рядом с девочкой и периодически менял давление в аппарате, помогавшем дыханию, менял кассету в магнитофоне и иногда похлопывал ее по спине, чтобы она чувствовала, что рядом кто-то есть. Всю ночь играла классическая музыка и народные песни. До сих пор помню одну – «Тум бала, тум бала, тум балалайка», – на английском языке. Под нее меня жутко клонило ко сну, и я отключался до конца песни. 

      В то время я перемещался по Соединенным Штатам на велосипеде, предоставленным кумой Джессикой. Как-то попал под дождь. Дженнифер тут же загнала меня в душ, дала мне халат, а одежду бросила в сушку.

     – Ты почему на машине не поехал? – спросила она. 

     Американцу трудно представить, что у человека в моем возрасте может просто не быть машины. Кстати, я в то же время подрабатывал в двух школах преподавателем русского языка. Среди старших классов прослыл большим оригиналом, именно потому, что ездил на работу на велосипеде, а они все поголовно на машинах. Короче она выделила пятьсот долларов в счет будущей работы, и мы с Робертом съездили и купили эту мечту мексиканца. Деньги я отработал, а через некоторое время Дженнифер с девочкой переехали. Где ты сейчас Дженнифер, как дочка, жива ли? Дай вам бог…

      Ну так вот, ехали мы по Jefferson и Арон кинул взгляд на небольшой пустырь слева от дороги.

 – Хорошее место для небольшого жилого комплекса, – сказал он и задумался. 

      Его задумчивость, как правило, выливалась в очередной проект обогащения. Я к этому привык и внимания не обратил. А зря. В этот же день Липтон купил чертежную доску, большие куски ватмана и набор чертежных инструментов. Всю неделю он что-то увлеченно чертил и напевал. Мы не обращали внимания, чем бы дитя ни тешилось. Потом он вел долгие переговоры с какой-то строительной компанией в Лос-Анджелесе. 

      Проезжая в очередной раз по Джефферсону, я увидел два припаркованных у Ароновского пустыря Кадиллака и собственно Арона с группой лиц в костюмах и чертежах в руках. Он энергично размахивал руками, громко вещал и хромал по пустырю из угла в угол. Группа в костюмах следовала за ним как свита, которая и делала короля. 

   На противоположной стороне припарковался танкист и мрачно осматривал поле коммерческой битвы. 

   Я уехал по своим незатейливым делам и домой вернулся часа через два. У дома смирно стояли Кадиллаки и авто танкиста. В зале вокруг журнального столика уселись свита и Арон, танкист сидел отдельно у камина и дергал головой. Я прошел на кухню и стал что-то себе готовить. В американских домах кухню от зала отделяет только барная стойка, так что я все видел и слышал. Впрочем, внимания на меня не обратили, разговор приближался к развязке. Наступал звездный час Арона. Он хлопнул ладонью по столу и сильно повысил голос:

    – Listen to me, guys… 

  Если перевести не дословно, а по интонации то фраза звучала бы где-то так: «Значит слушаем сюда, хлопцы». Дальше шла тирада, смысл которой сводился к тому, что если бы у меня (у Арона) были бы документы удостоверяющие право собственности на землю, я бы с вами на одном поле срать бы не сел, одним одеялом зимой не укрылся, сел бы на Титаник, чтоб не остаться с вами в порту и т.д. по схеме… подполковник Гоцман сказал бы это одной фразой: «Мне от тебя спирту в мороз не надо…». Но Арон не Давид, хотя корни те же. Арон любил говорить ярко и много. В России он за такие кренделя огреб бы по полной, но вежливые калифорнийские строители, проехавшие шестьсот миль, молча встали и вышли, попрощавшись почему-то со мной. Арон, долго и молча, с видом победителя, ходил по комнате. Танкист, выдержав паузу и дернув головой, коротко резюмировал:

 – Aaron, you’re a shmuck. 

   Названный мудаком Арон, впрочем, не обиделся. Весело насвистывая, он удалился к себе смаковать победу.

    Так мы и жили, мы с Ольгой зарабатывали, как могли, Арон фантазировал, танкист дергал головой, исправно платил за комнату и покупал продукты. Тогда казалось тяжело, сейчас, через двадцать лет, кажется весело. 
Я читал все объявления о работе. Первой моей ошибкой было составление резюме, где я указывал все о своем образовании и работе владельца компании, а работу просил самую простую и трудную. Арон объяснил, что мое резюме overloaded – перегружено. Умные работяги никому не нужны. Логично. Долго работать не будут, рано или поздно, образованный дворник перестает убирать улицы и начинает эти улицы строить. Я убрал все свои достижения из резюме и, так же по совету Арона, стал писать, что я жутко опытный (experienced) именно в той специальности, на которую претендую. 

      Казусы случались. Так, например, я вычитал, что требуется оператор прессовальной машины. Я позвонил, рассказал, что я потомственный прессовальщик, отец мой, дед и прадед были прессовальщиками, а прабабушка помогала Сталину прессовать газету «Искра». Меня пригласили, я пришел. Пресс был размером с нашу спальню и мигал разными, цветными лампочками как летающая тарелка. Я походил вокруг, поцокал языком и отказался от места, пояснив, что наши прессмашины совсем другого калибра. Потом я подметал паркинг в River Park Mall, красил заборы и дома, косил траву, клал паркет и ковровые покрытия, даже пел в ресторане в день русской кухни, всего не упомнишь.

     В дальнейшем я очень серьезно и много лет занимался международными усыновлениями. Открыл агентство по усыновлениям, благотворительный фонд. Одно время практически содержал около сотни детских домов. 

     А началось все как всегда смешно, с Ароном и танкистом. Арон выслушал мою идею, крякнул и закатил глаза. Неделю он провисел на телефоне, с кем-то беседовал, с кем-то ругался, кому-то внушал, что я племянник одного русского губернатора. Я не вмешивался, отчасти потому, что бесполезно, отчасти из интереса, что из этого всего выйдет. Вышла встреча на самом серьезном уровне в Сан-Франциско. В конце недели Арон с видом госсекретаря объявил о том, что десять директоров крупных агентств ждут нас во Фриско, в каком-то бизнес центре на деловой ленч. 

    Я согласился при условии, что он навсегда выкинет из головы сказку о дяде губернаторе. Для делового ленча костюма у меня не было, но Арон заверил, что так даже лучше, племянник может позволить себе кежуал. Я погрозил кулаком, Арон усмехнулся и сказал – «Океу». Я понял, что со своей версией он не расстанется никогда, она его сильно возбуждала. Я уже стал его детищем, его грандиозным бизнес проектом. 

   Выехали мы утром, не так, чтобы сильно рано, но чтобы не опоздать. Втроем. Экипаж машины боевой. Танкист за рулем, я сзади, Арон впереди, навигатором. 

   Встреча действительно была солидной. Десять директоров, некоторые с помощниками и помощницами, нас трое, всего человек тридцать. Стол был овальный, ореховый. Ленч довольно убогий. Пока ехали, проголодались и мне мерещились омары, лобстеры, устрицы… Всё, о чем я только слышал, и никогда еще не пробовал. Обошлось все сэндвичами, салатом, водой и кофе. Даже обидно стало за дядю губернатора. Но разговор был оживленным и интересным. Арон катался как сыр в масле. Речь зашла, наконец, о моей части работы. Я должен был обеспечить перевод документации, приведение ее в соответствии с законодательством РФ, нотаризация и сопровождение родителей. Впоследствии перевод отчетов о жизни и здоровье детей после усыновления. На все мои действия мне делегировалось четыре тысячи долларов. Сумма может и не большая, но для меня в то время космическая. Я сжал под столом кулаки, чтоб не заорать от радости. Но умные директора с моего лица сразу считали полное согласие и расслабились. А рано. Настал звездный час Арона. Он встал, хлопнул ладонью по столу и возвестил:

– Listen to me, guys… 

   А дальше по старой схеме, мол, за такие деньги Айван, уже, почему-то сын губернатора, с вами на одном поле… потом про одеяло и про Титаник…

   Когда мы остались одни танкист дернул головой и привычно выдал:

– You are a shmuck, Aaron. 

   На обратном пути мы с танкистом молчали. Арон, неунывающий «shmuck», что-то напевал. 

   Через некоторое время мы расстались. Дом мы протянули кое-как месяца три-четыре. Платить было не чем. Не помог и, устроенный Ароном, garage sale. Тоже старая американская забава, когда на площадку перед гаражом вытаскивают весь ненужный, а в нашем случае и нужный хлам и продают за бесценок. Пока мы на часок отъехали, Арон спихнул за пять долларов хозяйскую стиральную машину и мою куртку кормилицу, с огромными внутренними карманами. В ней я воровал продукты и водку в супермаркете. В девяносто четвертом спиртное еще не прятали под замок в шкафах.
 Разошлись наши пути дорожки. Арон, наверное, уже умер, хотя старики там живут долго, так что гарантии никому дать не могу. 

    Яркой кометой в первый наш американский год пролетел старина Липтон. Он жил как мог, как хотел. Смешно и беззлобно. Дай бог тебе здоровья, если жив, и царствие небесное если нет.

    Много лет спустя, когда я уже жил в собственном доме, и каждый год заполнял увесистые налоговые декларации, раздался звонок по телефону. Звонили из одного очень стильного ресторана в Сан-Франциско. Видимо администратор. Он вежливо поинтересовался, с кем разговаривает и затем изложил суть вопроса. Некоторое время назад их ресторан посетил некто Арон Липтон с дамой. Они обильно и вкусно поужинали. Славная пара. Но вот расплатиться Арон решил чеком. А у них в ресторане чеки у новых клиентов не принимают. Официант вежливо отказался принять чек. Арон у него чек выхватил и дописал, что оплату этого чека гарантирует Ivan Jerdev. На законный вопрос официанта:

    – Who is Ivan Jerdev? 

    Арон хлопнул ладонью по столу и сказал: 

    – Listen to me, guys…

    Дальше все как всегда по схеме, поле, одеяло, Титаник… Единственным отличием было заявление о том, что не знать известного миллионера Айвана – верх финансовой тупости персонала. 

    Так вот они не настаивают, но чисто из любопытства интересуются, оплачу ли я счет Арона. Счет мне прислали по факсу. Гулял старина Ароша красиво. Устрицы, шам-панское… Гусар. Я заплатил. Русские своих евреев не бросают.

   Судьба танкиста мне неизвестна.

                               Города

 Я не люблю города. Но мне нравится в них бывать. Не жить, нет. Просто приезжать, гостем, туристом. Города мне нравятся рано утром, когда жители еще спят и поздно вечером, когда они уже спят.

                                       АРХАНГЕЛЬСК.               

             Когда меня спрашивают – ты откуда? я называю ближайший большой город.  Как у многих детей военных у меня нет одного родного города. Я родился в Архангельске, так написано в паспорте. На самом деле это случилось в маленьком поселке под Архангельском, где служил в авиации северного флота лейтенант Анатолий Жердев. Архангельска я не помню и не знаю. И никогда во взрослом состоянии там не был. В младенческом возрасте меня оттуда увезли. Знаю, что в Архангельске родился и ушел с рыбным обозом в Петербург Михайло Ломоносов и стал академиком и большим вельможей. Знаю, что Архангельск находится на Белом море. Еще в Архангельск шли конвои из Англии с военной техникой и продовольствием во время войны. Позже в Америке я даже снимал дом у бывшего моряка с этих конвоев. Звали его Перли.

          И хотя я не помню города, но отношусь к нему очень тепло. Как ни крути, а родина. И само название Архангельск мне нравится, как будто место где живут архангелы…  И море там Белое. А теперь живу на Черном. Наверное, правильно, Белое это все в детстве, даже в младенчестве. Так что связь у меня с этим городом есть, но больше мистическая, чем реальная. И Ломоносов как-то близок, хотя он ушел с обозом, а мы всей семьей улетели на военно-транспортном самолете. И он стал большим ученым и вельможей, а я нет. Видимо способ, которым ты покинул Родину, имеет значение.

                               МУРМАНСК. АПАТИТЫ.

      Город Апатиты, Мурманской области. Здесь уже есть воспоминания, картинки. Садик «Золотая Рыбка». Аквариум, и две воспитательницы. Одна уже в возрасте, другая молодая и красивая. Старенькая воспитательница иногда забирала детей, за которыми не пришли родители. Я до сих пор помню, как мы хотели, чтоб нас не забрали, и мы пошли ночевать к ней. И один раз мы с братом Вовой попали в эту счастливую команду. Она нас всех укладывала спать в одну большую кровать, накрывала очень теплым одеялом и читала нам на ночь.

       Мы все очень ее любили, но мальчишки, все-таки жениться предлагали молодой. Просили ее подождать, пока вырастут. Хитрые маленькие мужички. В тихий час укрывались с девчонками под одеялом и показывали друг другу письки.  Ничего пошлого, просто изучение физиологии, и удивление, что у них все по-другому. 
            В 1994 году в Америке, обдумывая все возможные способы заработать на хлеб насущный, мы с Ольгой решили открыть частный детский садик, и для изучения бизнеса посетили один в Напе. Честно говоря, я был поражен увиденным. Мы пришли в садик тихий час. Все дети спали в комнате, приблизительно 8 на 4 метра, на полу, на матах, в одежде. Оказалось, что эта комната так же была столовой и игровой. Я ни в коем случае не хочу доказывать преимущества социалистической формы государственности и экономики, тем более, что развал СССР уже, как бы все доказал, но 30 лет назад, в обычном советском детском садике у нас были отдельная спальня, отдельная столовая и отдельная игровая комната. Во дворе у каждой группы был свой, довольно большой, участок земли с песочницами, качелями и прочими необходимыми детскими прибамбасами. И это было в середине 70х. Убожество американского детского садика середины 90х было одно из первых зарубежных потрясений. Потрясения эти были как в пользу России, так и наоборот.  Например, в первый раз уплатив налоги, мягко говоря, слукавив в свою пользу, но, все же уплатив, через год я получил из налоговой чек на довольно приличную сумму. Оказывается, что посчитав налоговый сбор, налоговая служба штата выяснила, что в этот раз налогов собрали больше, чем необходимо для утвержденного штатом бюджета. Излишки пересчитали и, пропорционально уплаченному, раздали обратно налогоплательщикам. Вещь для России невиданная. У них даже форма налоговой декларации называется Tax Return, что дословно значит форма возвращения налога. С ума сойти. Получив чек от налоговой мне даже как-то неудобно стало перед бюджетом штата за свое лукавство. Но длилось это не долго. Самому себе маленькие грешки прощаются всегда легко. И когда администрация предложила мне добровольно платить в пользу города один доллар из тысячи, я согласился. Сумма небольшая, а то, что город обустраивается, я вижу сам каждый день.  В России я принципиально не плачу по квитанциям ЖКХ, и готов судится с ними до последнего рубля и судьи, потому что ни текущего ремонта, ни обустройства прилегающих территорий не видел никогда в течении последних 25 лет. 
          Итак, Апатиты. Город назван в честь очень полезного минерала, который обнаружил в Хибинах (это название гор) один умный академик еврей Ферсман в 30х годах прошлого века, а затем приватизировал другой неглупый еврей Ходорковский в 90х. Не знаю, расстреляли ли в тех же 30х Ферсмана, скорее нет, потому, что в Апатитах была улица имени Ферсмана, а вот Ходорковского посадили, и улиц имени Ходорковского нет, и уже не будет. Все-таки, большая разница между двумя этими евреями. Один открыл, другой купил. Да и купил, как-то неправильно. Приватизировал.
        Недалеко от города есть озеро Имандра. Нас в детстве им пугали. Говорили, что оно холодное и глубокое.  На русском севере очень много красивых звучных названий. Ваенга, Имандра, Оленегорск, Хибины, Североморск, Соловки, Кинешма, Устюг, Африканда… И мороз, и солнце, и нежность, и храбрость, и жуть радостная, и бескрайность. Все есть. И всего много.
        В Апатитах мы с братом пошли в школу. Сначала он, на год старше, потом я. Школа была большая, белая, кирпичная. Помню, что от нас до школы шла ледяная горка. Мы садились на портфели и ехали на них прямо до школьной ограды. Портфели не выдерживали сезона. Но как ни ругались родители, удержать детвору от такого удовольствия было невозможно.
       Мурманская область, напоминающая на карте голову дракоши, и упирающаяся затылком в Норвегию, оставила детские впечатления – «Золотая рыбка», северное сияние, полярная ночь, таинственная и опасная Имандра и долгое путешествие поездом на юг к бабушке.

                                  ВОЛОГДА – 18.

У городов бывают номера. Мы это узнали, когда отца перевели в гарнизон Федотово. Так вот жили мы в Федотово, авиабаза называлась Кипелово, а адрес у нас был Вологда 18. Забавно. А тогда этот военно-секретный бред воспринимался вполне серьезно и даже романтично-необходимо. Гарнизон Федотово – это два авиаполка (а позже авиадивизия) стратегической авиации Северного флота СССР. Гарнизон назван в честь Александра Сергеевича Федотова – первого начальника-основателя гарнизона и первого командира 392 отдельного дальне разведочного авиаполка. Александр Сергеевич погиб 23 февраля 1966 г. в авиакатастрофе. Человек погиб, гарнизон остался. Мы гордо себя называли — Федотовцы. А наш школьный ансамбль назывался «МИФ», Мы Из Федотово. Состав — три человека, Олег Володин – ритм, вокал, Курбатов – ударные, я – бас.
            Парады на день Победы, 1 Мая, 7 Ноября, День Советской Армии и Военно-морского Флота, в день Авиации. Вот мои самые яркие детские и юношеские воспоминания. Парадная черная форма, шитые золотом погоны, ремни, морские кортики. Духовой оркестр, четкие, нога в ногу шеренги. А по бокам улицы – дети, женщины, подростки. Те, ради кого и маршировали матросы и офицеры по главной федотовской улице в сторону Дома Офицеров. Им не пришлось воевать. И, слава богу. Значит, правильно они охраняли северные границы страны. Подлетали и сопровождали их натовские истребители в нейтральных водах. Дело привычное и не опасное. Просто демонстрация возможностей, мы им, они нам. Переговаривались, крыльями махали и расходились, даже по-джентельменски. Знали друг друга по именам и бортовым номерам. И тем не менее, падали самолеты, гибли люди. По разным причинам. Экипаж ТУ-95, да и ТУ-142 насчитывали до 11 человек летного состава. На федотовском кладбище множились братские могилы. Когда мы уезжали, там уже лежало более ста человек летного состава.  Иногда хоронили только парадную форму. Тела исчезали в океанах – Атлантическом и Северном. Честь и слава вам мужики. И вечный поклон земной. 
         А детвора ходила в школу и в садик. Ни у школы, ни у садика не было номеров, как в других городах. Они просто так и назывались, — Федотовская средняя школа и Федотовский детский садик. В школе царили мушкетерские отношения. Дрались только один на один, до первой крови или падения. 
         Городок, так назывались маленькие города в России, в основном военные, находился прямо в лесу. Лес был смешанным. Ели, сосны, березы, осины, черемуха по берегам рек. Весной все собирали березовый сок. Банки стояли сплошняком вокруг городка. По дороге в школу, а мы шли через лес, сока напивались вдосталь. В зависимости от березы, сок по вкусу разный. У молодых березок он совсем прозрачный и слегка кисловат, у берез постарше розоватый, с пенкой у желобка и слаще. 
        А первым сильным впечатлением после переезда в Федотово было впечатление международного значения. Мы с братом по телевизору посмотрели первый хоккейный матч Кубка вызова, СССР-Канада. 7-3. Орали как бешенные и навсегда вошли в души и в сердца наши детские имена Харламов, Петров, Михайлов. И наша сборная. Лучшая в мире. И страна, тоже лучшая в мире. Потом я не раз убеждался, что в детстве мы понимаем все правильно. 
      Ближайшим большим городом была Вологда. Без номера, просто Вологда – столица области. Вологда – очень старинный город. Лет на сто, а то и больше старше Москвы. На языке древних северных руссов лес назывался – волок. И объясняя, как пройти к городищу они говорили – волок да волок… лесом да eще лесом… и выйдешь. Так и пошло. Волок да волок и получилось – Вологда. В старину Вологда славилась маслом и кружевами. Еще сюда как-то раз бежал Иван Грозный и по пути в Архангельск останавливался Петр Первый на пару с Алексашкой Меньшиковым. А позже в ссылке был Сталин. В общем, все мало-мальски значимые в России люди здесь отметились. В Вологде, как и в Москве, центральное место занимал Кремль. Он тоже был построен на берегу реки, только Вологды и был, конечно, старше Кремля Московского. Через реку от Кремля стоял Вологодский Государственный Педагогический Институт. Теперь, наверное, университет. После распада Советского Союза почему-то все институты стали университетами или академиями. И еще куча новых появилось. А само образование стало гораздо хуже. Из вновь названых и образованных университетов и академий выходят выпускники со знаниями и кругозором, в лучшем случае, уровня советской десятилетки. И то это отличники с красным дипломом во всю голову.
     Народ на севере другой. Понял я это когда переехал на юг в Краснодар. На юге человека, семью кормит определенный кусок земли. Он плодороден, и он родит. Поэтому владение землей определяет благосостояние и значимость семьи, рода. Любые пришлые – потенциальные соперники, претенденты на землю, почти враги. На этом основывалось идеология казачества. Считая себя частью русского мира, тем не менее, русских из сопредельных с их территорией областей называли мужиками, себя казаками. Мужик для казака был существом низшим и жить на Дону и Кубани мог только батраком. Само название – мужик, считалось оскорбительным.  Собственность для казака, южанина понятие священное, особенно – земля.
      Северянин живет просторами. Земля там родит слабо, а вот леса дают добычу. Простоты северные бескрайни, морозны и опасны. Ни семьей, ни тем более одному не справится. Нужно всем миром, общиной. И владеть огромными просторами вещь бессмысленная, да и невозможная. Идеология собственности северянина, в отличии от жителя юга общественная. Охотники, покидая зимовье, оставляют запас продуктов, соль, спички, дрова для человека им неведомого, вдруг попавшего в беду. На юге этого нет. В отличии от запада в России никогда не было частной собственности в чистом западном понимании. Все в государстве, и земли, и люди, и имущество принадлежали государю или государству. Земли, выданные в пользование дворянам, выдавались именно в пользование и в любое время могли быть государем-государством изъяты, хотя и передавались по наследству, продавались, закладывались, т.е. носили все признаки частной собственности на землю, таковой реально не являясь. С приходом большевиков общественные институты собственности только усилились. Россия – страна огромная. Представить ее, разорванной на неприкосновенные частные владения, невозможно. Даже сейчас, имея все законные основания на частное владение землей, мы ее частной, своей, собственной до конца не осознаем. Не укладывается это в нашем генетическом общественном сознании. И когда на недрах нашей, российской земли обогащаются отдельные, непонятные, не знакомые нам личности мы этого не принимаем и не примем никогда. И это недовольство — медленно тлеющий запал огромной революционной бомбы. И мы легко забываем, что общественное пользование этими богатствами тоже каждому отдельному жителю страны ни пользы собственной, ни благосостояния не принесло. Парадоксальна душа наша. Земля – она богом создана, и дана нам в пользование на короткое время земной нашей жизни. И не может она быть собственностью, как воздух, как звезды, моря и океаны.

                                      КРАСНОДАР.

       Сейчас это мой город. Я в нем не живу, но сейчас это мой город. Бесполезно писать о нем, как о женщине, с которой живешь. Я его еще не прожил. А начинался роман скверно.

                              Отогнув рубахи ворот 
                              Я осматриваю город
                              Правда, сердцу неотрадно
                              Или я немного сдал
                              Только кажется похабным
                              Злым и пошлым Краснодар
                              По кишкам вертлявых улиц
                              Калом движется народ
                              И трамвая харя хмурясь
                              Массу россыпью везет.  
                              У домов глазницы злые
                              Небо в тучах, как в дерьме
                              Ляльки всякие в фирме  
                              Рожи глупые, пустые

      У каждого города есть характер. Он, как правило, не совпадает с моим. Не сошлись характерами, так говорят миллионы пар, уставших жить вместе. Они не научились уступать друг другу. Мужчина и женщина могут научиться уступать, человек и город нет. Город вообще не знает уступок. Его требования растут с каждым новым жителем, с каждым новым домом и с каждой новой улицей. «Сказка о рыбаке и рыбке», старуха – это город. Ай да Пушкин…
      99% городских построек уродливы. Устроенный богом мир прекрасен во всем. Нет некрасивых лесов, степей, гор, рек, морей, озер, океанов. Дождь, снег, туман, пустыня – все это не раз служило источниками поэтического вдохновения. В «Соборе Парижской Богоматери» Гюго не смог обойтись без Квазимодо. Влюбленный, романтичный гигант-добряк, тем не менее, внешне уродлив. И не случайно. В классике случайностей не бывает. 
     В городе красоту складывают в специальных помещениях – музеях. Художники из города едут «на натуру». Они едут в созданный богом мир и забирают часть его с собой в город в виде холста, покрытого красками. Самые лучшие изображения затем вывешивают на стены в этих специальных помещениях. Икона никогда не передаст лицо бога, картина никогда не отразит бога в природе. Икона и картина – всего лишь представление человека о боге. А сам бог везде, и в человеке тоже. И ему не нужны представления человека о себе. 
        Хотя, чего это я? Я просто на даче живу… море, рассветы, банька…
     В городе мужчина – официант, водитель, купец. В поле он – воин, даже один. В лесу, на море, в горах, в степи он охотник, рыбак, добытчик, путешественник, от слова путь. Не турист. А женщина она везде женщина. Хотя город и ее меняет и развращает. Но везде она мать. Это главное. 
    Самое страшное изобретение города – спальный район. Тысячи людей, оторванных от земли живут под одной крышей. Ругаются, радуются, умирают, рождаются, поют, смеются, совокупляются, пьют, едят, дети, взрослые, старики, юноши, девушки. Больные и здоровые, разумные и дебилы, развратники и скромники, пьяницы, наркоманы, художники, музыканты, убийцы, роженицы, священники и проститутки существуют в одном небольшом пространстве глупо полагая, что бетонные стены охраняют их частную жизнь. Бетон не сдерживает бешенную энергетику всех этих живых существ. Любая многоэтажка – это котел. А если визуально убрать стены и увидеть, и услышать их всех одновременно… Это Гойя… Он видел. 
      И тем не менее в 20м веке большинство людей переехали в города. Очень он интересный – этот век двадцатый. Две войны, самые страшные, революция, смысл которой нам еще не дано понять, космос, интернет. Кстати воюют города. Села, самое большее дерутся. В драках, бывает, убивают, не часто, но бывает. В войнах истребляют. Даже не видя врага. И не зная, что это враг. И возлюбить врага своего человек не может, будь он истый христианин в десятом поколении. Сотни тысяч мирных японцев не были врагами американского летчика, нажавшего кнопку сброса. А он нажал и уничтожил. И получил орден и признание своего народа. Нельзя делать то, за что сейчас вознесут, а позже проклянут. 
     В 20м веке люди сбились в кучи, как никогда до этого. Их стало легче уничтожать. Именно поэтому в войнах 20го века людские потери неизмеримо выше. И подавляющее большинство убитых – не воины. На земле еще очень много места для жизни людей. В России больше всего. Но нас собирают в города. Из нас делают толпы. Толпу легче убить, толпой легче управлять. В толпе всегда много начальников разных уровней. И каждый в толпе хочет занять место начальника и управлять какой-то группой людей. В лесу охотнику управлять не кем и не надо. И добыча его – не враг его. В городе добыча человека – всегда, так или иначе, другой человек. Который слабее. Добыча маньяка – женщина или ребенок. Добыча города человек.

                           САН ФРАНЦИСКО.  

         Есть три постройки – символы Сан Франциско. Вернее, две постройки и одна конструкция. Это мост Golden Gate (Золотые Ворота), небоскреб Пирамида и трамвай. 
          Мост начали строить в 37 году и построили за 4 года. Он до сих пор справляется с трафиком, сложное для перевода слово. В основном обозначает движение. Но может обозначать и пробки. Строили его как бы вскладчину. Создали акционерное общество, в которое большой долей вошли Напские виноделы. Napa Valley – это самая знаменитая винная долина в США. Миль 40 в длину и 3-5 в ширину. По бокам долины тянутся горы. В долине растут виноградники, по периметру обсаженные розами. Сначала я думал просто для красоты, позже один винодел объяснил, что когда цветут розы и виноград пыльца смешивается и добавляется пикантность во вкус вина. Чтобы ощутить эту пикантность нужно, видимо, быть гурманом. Я это вино просто пил. Много. И пикантности не чувствовал, зачастую с вина переходя на водку. Но не стоит об этом. Одна из проблем напских виноделов заключалась в вывозе своей продукции на рынок. Сан Франциско, помимо того, что сам был хорошим рынком, это еще и крупный порт, те есть выход в океан, а, следовательно, и выход в рынок мировой. Доставка же грузов и пассажиров в Сан Франциско осуществлялась малыми судами и растущий поток вина и людей не удовлетворяла. Нужен был мост. И не просто мост, а мост красавец. Намного вперед думали виноделы. Сейчас поток туристов в Напскую долину уступает лишь Дисней Лэнду в Лос Анжелесе. Сами винодельни выстроены в виде замков различных стилей и эпох. Вдоль долины ходит Васин винный поезд и живописная асфальтовая дорога, которая вьется у подножия гор.
      Мост, действительно заслуживает того, чтобы быть символом. В годы депрессии с него было модно прыгать в океан. Потом депрессия кончилась, и прыгать перестали. Golden Gate красив. Выкрашен он в цвет червонного золота. Красит русский еврей Боря со своей командой. Боре этот бизнес перешел по наследству. Они его красят, если смотреть с океана, слева направо, а когда заканчивают, начинают сначала, потому что соленая вода, солнце и туман уже подъедают краску пока Борины маляры доходят от одного берега пролива до другого. Сам Боря интересный, седой мужик лет пятидесяти. Жену его зовут Валя. Она в свое время была чемпионкой Украины по многоборью. Со всеми вновь знакомыми мужиками она устраивала, что-то вроде армрестлинга, только ногами. Валила всех. Валя баловалась наркотой, не так чтобы сильно, для себя и друзей. За ней даже следили. Однажды, когда они с Борей возвращались с Гавайев, ее приняли в аэропорту. Зря приняли. Себе дороже. Валя разыграла сердечный приступ, прямо в отделе полиции. Хватала ртом воздух, вращала зрачками и хрипела: — Pills, pills… (таблетки, мол, таблеточки) и показывала на сумочку. Полицейский в ужасе, что леди вот-вот откинется, дал ей сумочку. Валя достала баночку с каким-то легальным медицинским названием и заглотила, оставшиеся там последние три таблетки экстази. Полисмен послушно подал воды. Когда, минут через 10 появился инспектор из местного наркоконтроля, Валя уже плыла. Быстро оценив ситуацию, инспектор задал два коротких вопроса и получил два коротких ответа:

              — Где вы принимали наркотики?
              — Здесь.
              — Кто вам их дал?
              — Он. 

        Валя показала на услужливого полицейского. Инспектор показал тому глазами на дверь и оба вышли. Через 5 минут вошел Боря и сказал: 

               —  Пошли, я забираю тебя на хрен.
               —  Почему на хрен?
               — Так инспектор сказал.
               — Правильно. Чего они в протоколе бы написали?

      За проезд по мосту берут плату. В начале 90х это стоило доллар, в 2005м уже платили 5. Но если в машине находилось 4 человека, оплату не взимали. Так боролись с пробками на дорогах и в городе. Американцы народ расчетливый. В пригородах всегда рядом жили несколько человек работающих в городе. Возили по очереди. Экономия на мосту, плюс бензин. Плюс на три машины меньше в пути и в городе. Экология и пробок меньше. Разумно. Там много чего разумного. И много чего правильно устроено для человека, почему же так скучно там? Не им, нам там скучно. Неужели неразумность, неустроенность жизни нашей – тоже часть души русской?
       Про трамваи и Пирамиду мне рассказал Ваня Резвой. Очень интересный человек. Жену его звали Ева. Они сбежали сначала из Средней Азии, когда начались погромы русских, потом в Америку, уже просто так в поисках доли лучшей. У каждого эмигранта своя история, но основа всегда одна, рыба ищет, где глубже. Одно время мы были просто знакомы, потом даже работали вместе. 
      Однажды Ваня серьезно помог знаменитому путешественнику Конюхову. Ну как помог, скорее навредил, но после Ваниной помощи Федор стал еще более знаменит. Короче, приплыл наш Конюхов в штаты и в обратный путь уже собирался. И нужно ему было какое-то навигационное оборудование то ли обновить, то ли установить, не суть. И Ваня, каким-то образом, ввязался в это дело. А жил Ваня Резвой в полном соответствии со своей фамилией. Короче отпросился он с работы и у летел в Нью Йорк, (я бы написал Ёрк). Там как раз переоборудовали лодку нашего путешественника. Оборудование, которое устанавливал и настраивал Иван, должно было отражать параметры Конюховской лодки на радарах других судов, чтобы суда большего размера его не затерли в портах и в океане не опрокинули ненароком. А судов меньшего размера в океанах и не плавало. Конюхов был такой один, или один из тысяч. Ваня был человек творческий и размерчик лодки в настройках прибора, мягко говоря, преувеличил, ну чтоб наверняка. И поплыл Федя, пугая чужие радары своей огромностью. А в это время возвращался с очередной нефтяной войны американский авианосец. Навоевались ребята, набомбились, устали. Вот уже и свои территориальные воды, скоро на базу и по домам, рассказывать бабам и детишкам как опять мир спасали. А тут на те…  плывет в своих родных водах какая-то хрень, по радару вполне авианосцу соразмерная. Что за… Свистать всех наверх. Глядеть в оба. И что интересно, в бинокль эту громаду не видно, а по радару вот-вот на таран пойдет. Забили тревогу, подняли вертолеты и нашли гадину. Метров шесть в длину и один бородатый мужик машет веслами. Мужика взяли в плен. Оказалось, русский. Вот он потенциальный противник, живьем взяли. Смех и грех, конечно. Разобрались, что к чему, угостили вискарем и притаранили Федю Конюхова обратно в штаты, дальше разбираться. А лодку так и бросили в океане. Весь личный состав авианосца приходил смотреть на добычу. Так наш путешественник впервые доплыл до берега без лодки. А лодку помотало по морям океанам и выбросило у берегов Канады, где ее и нашел какой-то канадский фермер. История получила огласку, попала в газету, и Федя, и лодка стали широко известны. И позже предприимчивый канадец загнал лодку японцам, а те ее установили на какой-то своей выставке по сверхновым технологиям, так для рекламы. А Конюхову пришлось срочно искать спонсорскую помощь для покупки и снаряжения новой лодки. Ваня вызвался помочь, Федя отказался.
        От Ивана я узнал, что низ огромного здания Пирамиды стоит не на фундаменте, а на четырех огромных шарах, которые установлены на фундаменте в виде огромного блюда. Шары сделаны из сверхпрочного бетона и металла, и кратно увеличивают сейсмоустойчивость небоскреба. Размер этих шаров трудно даже представить, если учесть, что основание Пирамиды занимает квартал. 
     Северную Калифорнию периодически трясет. Я даже на себе почувствовал 4,7 балла. Не так, вроде, и много, но внушает. Кстати, когда мы со страху выскочили на улицу, то увидели, что соседи, спокойно вынесли кресла, укутались в пледы и привычно уселись ждать конца землетрясения. 
        Во время толчков здание пирамиды просто елозит своей основой по шарам. А шары катаются под землей в огромном блюде фундамента.
         Так же под землей находятся и механизмы, которые двигают городские трамваи. Внешне трамваи остались такими же, как и были сделаны в конце 19 го века. Красные, с желтыми обводами окон и дверей. Дверей как таковых нет. Просто проемы для входа и выхода. Я как-то ехал вдоль трамвайных путей и остановился на светофоре, как раз рядом с трамваем, напротив дверного проема. На ступеньках сидела девушка, закинув ногу на ногу. Наружу торчал расшнурованный кроссовок. Сантиметров в пятидесяти от моего лица. Я вытянул руки и завязал шнурки на обуви. Девушка молча наблюдала за действом, потом подняла большой палец. Ничего особенного. Зачем я это помню? 
        Так вот, под землей находятся огромные барабаны, которые вращает электрические двигатели. На эти барабаны намотаны железные цепи, они тянутся по желобам уложенным между рельс трамвайного пути. В кабине водителя из пола торчит большой рычаг, внизу конец рычага входит в цепь. Цепь тянет весь трамвай через этот рычаг. Чтобы остановиться, водитель тянет рычаг на себя, тот выходит из цепи и трамвай останавливается. Для продолжения движения водитель толкает рычаг от себя, тот опять входит в цепь и трамвай едет. Как просто. Нигде снаружи нет электрических проводов. Когда я не знал про барабаны и цепь я думал, что трамвай запитывается электричеством снизу, как метро в Москве.

       Вася. Пальма. Василиса

     А Вася унаследовал от своих родителей небольшую железную дорогу, от Напы до Калистоги и упертый русский характер. Дедушка с бабушкой иммигрировали в Америку после революции и, то ли умудрились вывезти кое-что из фамильного состояния, то ли заработали уже здесь, но взяли и построили железнодорожную ветку и запустили туристический поезд вдоль винной долины, который и по сей день возит туристов по винодельням вдоль виноградников. Бизнес перешел к детям, Васиным родителям, а после и к нему. Ветка миль в тридцать и есть основа неплохого Васиного дохода. Люди едут по долине между гор, пьют вино, разговаривают, причем пьяных, в нашем понимании, практически нет. Если есть, то наши.

   Вася любил свою железную дорогу, любил выпить и еще любил ездить в Россию и жениться на русских проститутках.  Ему сотни раз говорили, мол, не тормозись в Москве, ехай дальше в глубинку. Там много городов, там целое золотое кольцо из этих городов. Поживи в этом кольце, не бухай сильно и встретишь настоящую русскую красавицу, умницу, богиню. Вася соглашался, летел в Москву, останавливался в Метрополе, вечером спускался в бар и в номер возвращался уже с невестой, которые стайкой дежурят в Метрополе каждый вечер.  Девчонки приходили, в общем-то, денег заработать, а тут такая удача. Американец, русский, богатый, да еще и дурак-романтик. Родители дали Васе неплохое русское, гуманитарное образование — литература, музыка, языки, оставили состояние и ностальгию. А девчонки в Метрополе тоже получили неплохое русское, советское образование, но без состояния и ностальгии. По сравнению с американскими сверстницами выглядели голливудскими звездами и общались на уровне профессуры колледжа, а то и круче.  Красавицы, умницы, богини. Вася таял еще до первой рюмки водки (а пил он исключительно отечественный напиток), и после последней засыпал в объятиях красавицы, умницы и богини. Да, иногда их было трое. 

    Таню все знали в Метрополе как Пальму. Она была 185 см росту, закончила музыкальную школу, среднюю школу и иняз пединститута в Ярославле. Господь наградил ее яркой внешностью, критическим и даже циничным умом, необузданной страстью и жаждой денег и власти. Засыпая, она шептала – «И медленно бредя меж пьяными, всегда без спутников, одна…» И часто плакала. Выпить могла много, очень много, а утром изнывала в душе и потом яростно мыла посуду, и шептала – сволочи, сволочи, сволочи… 

   Мужчин она любила и презирала, по праву считая их существами низшими, жалкими, но полезными.  Васю она увидела и поняла, всего как есть, сразу и в долю секунды. Это был ее тип. Немолодой мальчик филолог, с деньгами и без стержня. Глыба обаяния, дружбы и секса обрушилась за Васин столик.

    — Я Пальма. Я тоже пью водку.

  Вася поплыл. Пьющая водку пальма отозвалась в душе Есениным, березовым соком, грибами с глазами, Рязанью. Через час в номере Вася умирал в тисках красавицы, умницы, богини.

   Он улетел в штаты мужем Пальмы. Три дня катался на поезде и пил водку, принесенную с собой. Пальма весело проходила медкомиссию, собеседования и прочие процедуры, связанные с переездом на ПМЖ. Перестала шептать Блока перед сном и раздавала шмотки подругам.  Она уже любила Васю, как артистки любят себя в театре. 

  Вася ждал Пальму и робел.  Его длинный, но скудный половой и жизненный опыт были отброшены, за ненадобностью, с первого же дня встречи с Пальмой. Умная и циничная Пальма хитро и нежно повела его по роскошным лабиринтам своего опыта и шарма, на два шага вперед угадывая незамысловатые Васины задумки. На вторую ночь, уже у себя дома, Пальма угостила Васю своим фирменным коктейлем. О присутствии в кофе амфитамина и виагры Вася не знал, и все последующие чудеса приписал божественному умению Пальмы и своим мужским достоинствам. Наутро, полечившись травкой, он попросил у Пальмы руки, сердца и всего остального волшебного.

    — Само собой, — сказала невеста. Теперь Вася ждал и робел. 

   Она прилетела 323 рейсом Москва-Сан Франциско через Сиэтл. Колумб не потратил столько сил на открытие Америки, сколько вложила Пальма на ее покорение. Причем путешественник попутал континенты, а Пальма точно знала, куда и зачем она летит. Мужская половина аэропорта и часть женской впали в ступор при виде Пальмы, шедшей по подиуму холла. Сотни глаз уперлись в Васю, когда стала понятна траектория движения божества. И в этих сотнях глаз Вася прочел приговор – он не достоин.  И дело даже не в росте, внешности и костюме, а в какой-то, не человеческой сути происходящего. Надвигалось солнце, а Вася даже не отбрасывал тени. Растворился.

   — Я пришла дать вам волю, — сказала Пальма. Вася склонился и поцеловал ей руку.

  Прошел год. За это время Пальма познакомилась со всей нашей немногочисленной общиной, отобрала двух-трех друзей для постоянного общения и с десяток просто знакомых.  Я попал в первую тройку, как Васин друг и тоже филолог.  Периодически звонила Пальма, почем зря крыла матом Васю, потом звонил Вася и робко жаловался на судьбу в виде Пальмы. Ссорились они часто. Когда ссора достигала апогея, Пальма уходила в гараж и метала ножи в портрет Васи, который она распечатала на большом принтере и повесила на стену. Со временем в метании ножей Пальма достигла совершенства и перешла на топоры.  Зрелище было настолько эффектным, что его демонстрировали гостям.  Весь первый год страсти кипели страшно.  Пальма попыталась завести любовника. Вася в нее стрелял, ранил руку и пробил диван. Пальма впервые долго и по-новому посмотрела на Васю. Потом они вместе напились и занялись любовью.

   Прошло время. У них родилась дочка. Лапочка. Василиса. Так настояла Пальма. Мамой она тоже была сумасшедшей. Когда «доча» спала, Пальма по ней скучала.  Не дай бог заболевала, Пальма просто чернела и гоняла Васю по врачам, аптекам и церквям ставить свечи. Внешне Пальма подурнела, как-то даже стала ниже ростом и поправилась. Исчезла амазонка. Все явно и просто перешло в Василису.

   Поначалу Вася не очень чувствовал себя папой и, если честно, то дочку особо не любил.  Да, конечно, брал на руки, тискал, сюсюкал, но Пальма, остро понимающая ложь, забирала Васютку (так они ласково называли дочку), и Васю прогоняла. Васютка была редкой красоты и ума ребенком.  Не капризничала. Долго и внимательно смотрела на Васю голубыми глазами. Изучала. Вася снова робел, как тогда, когда ждал Пальму. Он вдруг стал расширять свой бизнес, несмотря на то, что дохода с железной дороги им вполне хватало для спокойной жизни калифорнийского мещанина. Он стал исчезать в командировки, появились какие-то бизнес ланчи, партнеры, проекты. Он стал жить в пути. И на этом пути его постоянно сопровождал внимательный голубиный взгляд Василисы. Однажды она ему сказала – «Жить не скучно, если живешь с богом». 

   Когда ей исполнилось пять лет он уже любил ее безумно. Исчезли страстные Пальмовые ночи, ножи, топоры, звонки другу. Исчезла, казалось бы, непреодолимая, чувственная любовь к жене. Она даже не стала другом, а больше товарищем, партнером, соратником. 

   Время шло. Васятка из красивой девочки превращалась в умную, красивую девушку. Пальма снова похорошела, но уже не стала той прежней бесшабашной Пальмой, которую знали в Москве и в которой сгорел прежний Вася. Она стала симпатичной домохозяйкой, полюбила свой дом и своего Васю.  А Вася удачно купил какой-то «фрэнчайз», через пять лет продал, заработал кучу денег и стал задумываться. 

   Иногда он ездил в аэропорт, но никуда не улетал, а просто сидел в баре и пил чай, иногда водку, немного. Потом выслушивал объявление о посадке на рейс Сан Франциско – Москва и уезжал домой. Ужинал с женой и дочкой, потом, сославшись на дела, уходил в кабинет. Там он ложился на диван и смотрел в потолок.  Смотрел долго, внимательно, словно хотел найти новый рисунок, а затем тихо и спокойно засыпал.

  Когда огни большого города устанут забавляться тенью,
  Я захвачу  пригоршню сумерек в свою бездонную постель
  Невозвращение в супружество не отогреет одиночества 
  Когда заплачено так дорого за то, что комнаты молчат,
  Уединенье не окупится, свобода рано обесценится,
  И все огни большого города, жилища мне не освятят

            Юнона. Пасадобль. Попадья            

 

 

       Утро было ужасным. А впрочем, я уже как то привык и можно сказать – утро было привычно ужасным. Проснулся я в «Юноне». Дело тоже привычное. «Юноной» называлась мое первое коммерческое предприятие, да и последнее тоже. Располагалась фирма по очень легкому адресу, Краснодар, улица Ленина дом 17. Дедушка Ленин, 17й год.  Днем рождения «Юноны» считается 4 декабря 1989 года, когда начались первые занятия по интенсивной методике профессора Китайгородской.

        Занимались мы иностранными языками по всем направлениям. Обучение, переводы, репетиторство, услуги переводчиков для совместных предприятий, иностранцев и соотечественников. Команда была веселой, молодой. В основном студенты и выпускники родного до боли Универа. Работали в «Юноне» и несколько иностранцев разными путями прибившимися к конторе. Частью американские студенты, которых мы рекрутировали в альма-матер, там они проходили обучение русскому языку, были и приглашенные из США слависты и даже один румын, Стоян Лауренциу. Румын появился у нас после переезда из Румынии, где он женился на русской туристке. Мы его любя называли Тони. У нас он учил русский через английский, который знал хорошо. Учил его мой брат Владимир. Позже я предложил ему преподавать интенсив в «Юноне». Тони был высоким, стройным, вежливым, с красивым иностранным акцентом. Женщины в Тониной группе влюблялись в него поголовно. Он-то чуть и не погиб в лоне русской православной церкви. Но об этом позже.

        Американцы тоже были молоды, веселы и с акцентом. Мы устраивали бурные застолья с играми в КВН и прочими пьяными конкурсами. Так, например, одним из конкурсных заданий было связать веревку из одежды участников, кто длиннее. Команды были сформированы по принципу – наши против иностранцев. Массовый стриптиз начался в конторе и вскоре выплеснулся на улицу дедушки Ленина. Кстати, как и положено по статусу имени, улица Ленина находилась в самом центре города. Причем в разные времена имела разные названия. До революции 17 го года она называлась «Соборной», потом Ленина, а немцы во время оккупации Краснодара назвали ее Гитлер-штрассе. Небогатые на фантазию германцы во всех оккупированных городах тупо переименовывали все улицы Ленина в Гитлер-штрассе. После освобождения Краснодара улице вернули имя вождя всех трудящихся. А после развала союза она также осталась Ленинской, только внизу повесили табличку «В Екатеринодаре — Соборная». Так вот, когда веревка уже не вмещалась в офисе, весь интернационал высыпал на улицу. Команды вошли в раж и девушки азартно снимали бюстгальтеры, увеличивая веревку и шансы своей команды. Соседи мужчины аплодировали, соседки бранились, проезжающие автомобили сбились в кучу и дружно сигналили. Американские и русские сиськи на улице Ленина подрывали устои казачества и сильно подчеркивали демократический процесс в Российской Федерации.

        Некоторые американцы, работавшие в «Юноне» женились на наших русских девчонках, а некоторые американки выходили за наших ребят замуж. Я помню два ярких примера. Фред и Урод. Фред был американским студентом, проходившим практику в Универе и подрабатывающий у нас. Урод был Аликом, и совсем внешне не уродом. Он никоим боком к Юноне не относился, просто затесался, невесть откуда, в компанию. Откуда-то прилепилась к нему эта кликуха, которая впоследствии себя оправдала. Как назовешь корабль…

      Утром, после первой брачной ночи, в гостинице Интурист, когда американская невеста, а ныне жена Алика вышла из душа, она увидела, как Урод, ничтоже сумняшеся, перекладывает доллары из ее бумажника в свой. На вопрос: «Что ты делаешь?», он комфортно ответил: «Дорогая, у нас муж и жена – одна сатана, что мое то твое, что твое то мое». Позже она улетела обратно в штаты, с трудом осознавая себя мужней женой. Урод прилетел следом, остановился в Бостоне у друга Саши, по кличке Тупой (в этом случае кличка вообще не соответствовала, Саня был парнем умным и прилично начитанным). Из дома Тупого Урод пытался шантажировать американского тестя, требуя миллион за развод. Тесть отвечал совсем по русски, что купит топор за 60 долларов и отрубит Уроду голову. Какое-то время они торговались, но деньги у Алика кончились и тесть просто купил ему билет обратно в Россию, а Урод смирно подписал нужные бумаги.

    В группе у Фреда училась девочка из станицы Северской, Леля, так себе ничего особенного, но америкашка поплыл. Девочка была станичная, ядреная и прямая как комбайн на жатве. Английский она пришла учить с целью куда-нибудь туда уехать, а тут на те – Фред, живой и готовый. Надо сказать, что Россия, после запахнутого напрочь Советского Союза, была для американцев страной новой, неведомой и романтичной. Они тут реально с ума сходили.  Фреда с детства пугали русской атомной бомбой, и он точно знал, что при ядерном взрыве нужно ложиться ногами в сторону эпицентра и закрывать голову руками. Как уберечься от кубанской казачки, кровь с молоком, Фреда не учили.  Леля оставалась после занятий, задавала умные вопросы, бурно восхищалась умными ответами и внешностью тщедушного янки. Самооценка Фреда достигла своего максимума, он осознал, что Леля единственная в мире, кто его понимает и послушно лег ногами в сторону указанную избранницей и руками не закрылся. Взрыв состоялся, американец получил смертельную дозу кубанского темперамента и легко сделал новую запись в Актах Гражданского Состояния Северского района.

      После этого он исчез.  В Универе Фред не появлялся, в общаге тоже. Мы думали, что они оба уже в штатах.  Ан нет, через полгода я его встретил на улице Красной, рядом с Домом Книги. Если бы он меня не окликнул, я бы его не узнал. Да и как узнать. После крика: «Айван», рядом нарисовался реальный станичник с рюкзаком цвета хаки за спиной. Одет был Фред во все черное. Кепка, китайский пуховик с капюшоном и черные брюки, в синюю полоску, заправленные в кирзовые сапоги, цвета тоже черного. Только лицо сияло неподдельной радостью. Мы зашли в кафе. Фред сноровисто достал из рюкзака бутылку заткнутую пробкой из газеты, привычно оглянулся по сторонам и разлил под столом два стакана.  Движения были точны, ни капли не пролилось, и никто не заметил. Выпили, закусили, разговорились. Если бы наш диалог транслировали ТВ или радио, то половину слов Фреда запикали бы. Речь его искрилась крутым станичным матом, емкими сравнениями и метафорами, что в сочетании с сохранившимся техасским акцентом делало ее живой и задорной.

 — Да живу Айван… пик… в рот коня… Дом … пик… строим… уже бы и второй этаж подняли. Да строители… пик… тянут… пик, штопанные. Лес, цемент, электрику… пик…  Да хорошо участковый… пик…его в пень, душа парень, хоть и мусор, кокарду ему в … всех… все… пик, вернули сразу. Мы с ним, через день…  Баня у него… пик… аж пар из жопы. А чё пик жена-то? Баба свое место… пик… знает. Она у меня вот где. Я поначалу то не вдуплил, да хорошо сосед, кореш мой большой… пик, мозг вправил. Он год как откинулся, ты, говорит, бык театральный, шо творишь… пик… подзаборная. Ты, говорит, Вася… пик… через год… каску оденешь и сам рожать начнешь. Короче нагнал… пик, давления. Ну я неделю… не просыхая, с ним. Громада… пик, человек, как Ленин. Участковый его уважает. Короче, взялся я за Лелю, она у меня теперь… пик, на цырлах, ходит, как Крупская. Тесть начал было…, а я ему… разъяснил шо почем… Он было к участковому, кенту моему душевному. Но тот ему сразу, — Ты бытовуху Федьке не шей, они меня все Федькой называют, только сосед почему-то Васей, ну да… пик, с ним. Федька, казак правильный, а Лельке, скажи, чтоб язык прикусила, не мела… пик… по станице, помело… Она поначалу, как завела бодягу, давай, мол, в Америку уедем. Весь мозг… на …пик, вынесла. Ну я вежливо, душевно, рано, мол, туда-сюда, документы мол, посольство в рот его… пик, … медкомиссия, короче в отмаз иду, бакланю как первоход. А она жить, мол, здесь невмоготу. Дура, а там вмоготу, у пахана с мамкой дом в моргадже, ипотеке по нашему. Батя клерком в банке батрачит за гроши, мамка домохозяйка, денег…пик…. кот наплакал. А у меня лоун… пик за учебу весит, с какого… отдавать. Я, Ваня, (он впервые меня так назвал) православие принял. Слушай, — «Отче наш иже еси на небеси…» 

    И он, без единого пика, нараспев прочел молитву. 

  — Меня в церкви отец Симеон покрестил, вот смотри.

     Он показал золотой православный крестик.

  — Я, Ваня, теперь про жизнь много думаю. И много чего понял.

   Материться он почти перестал. Первый пьяный кураж прошел, разговор стал задумчивым. 

   — Я сначала думал, что у вас все неправильно. Я жить по закону… пик, привык. А тут не закон, тут жизнь понимать надо. Жизнь в закон никогда не уместится. Я вот, что понял, Ваня, — жизнь она большая, круглая, как земля, а закон ее режет на границы, квадраты, углы. И об них… пик, режешься, как об нож. Люди здесь другие. Мы втроем теперь бухаем, я, участковый и сосед. Мент, урка и я, пиндос-америкос. Душевно сидим, говорим много. Мент соседу говорит: — Если что я тебя посажу, Фомич. А тот: — Поймаешь – сажай, только я в завязке, пожить хочу… И друг другу подливают и ржут… пик… как кони. Я начал их понимать. Люди… пик… люди… И если, что тот посадит, а этот сядет… и без обид. Вот что важно, без обид, Ваня. 

    Он замолчал, рассеянно посмотрел в окно, на улицу Красную.

  — Ты в православии какое имя принял? – спросил я.

  — Твое.

  — Как так?

  — Иоан, я теперь, Ваня, Иван. Отец Симеон предложил, как раз праздник какой-то Иванов был. Тезки мы теперь. Давай за нас, за Иванов, — он, уже не прячась, разлил по чайным чашкам. Выпили. Самогон был крепким, но уже не запивали. Пошла соколом. Фред, Федя, Иван понюхал хлеб, закурил и как бы вернувшись продолжил.

  — Да ведь и без закона нельзя, Ваня, никак нельзя. А закон уже есть. Давно есть. Не убивай, не кради, не ври, ну и насчет баб там строго… пик. Меня вот в школу зовут работать и в сельсовет. Только, говорят, гражданство прими. Ты как думаешь, Иван, принять?

  — Не знаю, Фред. Тут дело личное, а как же родители, а вдруг ты обратно захочешь, да мало ли… Что без гражданства никак?

  — Да не знаю я. Я вот тоже про гражданство. Я думаю, где родился там и гражданин, так, наверное, правильно. Я ведь Америку тоже люблю, и здесь уже люблю. Почему я выбирать должен?

  — Так возьми двойное. Сохрани штатовское и прими Российское.

  — Да думал уже. Участковый говорит, — поможем. У него там баба в паспортном столе работает. Все, мол, по закону сделаем. А я как то … пик… думаю, …пик… не то, что то. И сосед говорит, — ты, говорит, одной жопой на двух стульях посидеть хочешь. Или жопу порвешь или стулья сломаешь. Он мужик умный, всякого повидал. А у меня, ведь, дед тоже русский, из Еревана.

   Я вгляделся в чернявое лицо Фреда. У американцев все национальности, входившие в состав Советского Союза, были русскими. Не заморачивались они ни историей, ни географией.

  — Не знаю, Фред, — сказал я, — не знаю. Сам думай, сам решай.

  Фред итак сидел задумчивый и привычно рассеяно смотрел по сторонам в никуда. Господи, подумал я, всего год. Всего год он здесь, полгода в Универе, и полгода в станице Северской. А как перелопатило парня. Вредна Россия для иностранцев. Они здесь или погибают или сильно задумываться начинают. Так сильно, что становятся Иванами, православными, совсем русскими. И тяжко им в душе обновленной. А нам самим не тяжко? И нам тяжко. И живем в надрыв, крутясь меж Законом Божьим и уголовным, и уходим то в запой, то в монастырь, то в буддизм, то в индуизм, и в угаре этом и бьем сильно, и любим крепко, и смерть на миру красна, а с похмелья в одиночку ужасна. И мучаем себя вопросом вечным – зачем я живу? И юродивых любим, а детей бьем. От работы откосим, а на войну пойдем. И живем… пик… живем!

   Фред сел на трамвай и поехал на автовокзал. Я пошел догоняться в Юнону. Всучил мне православный америкос два пузыря своей ядреной самогонки, а мне было о чем подумать.  И вот утро. Еле голову оторвал от кожаного валика. На столе закуски вчерашней немного и одна, только початая Фредовская бутылка. Я был у себя в кабинете, небольшая 15 метров комната, тоже приспособленная под занятия. Буквой Г диван, обитый зеленым кожзаменителем, стены затянуты материей, из которой шьют трусы и простыни. Двойная дверь в соседнюю комнату, что побольше, была открыта и было видно хорошо и саму комнату и прихожую с входной дверью. Я налил стопку, с трудом протолкнул внутрь, закусил котлеткой, (Марковна вчера принесла) и закурил. Дверь вдруг открылась и появилось чудо чудное. Мужичок, небольшого роста, в майке-тельняшке и блестящих сапогах. На голове бескозырка, с надписью «Свирепый». На секундочку – на дворе был декабрь, часов пять утра, в открытую дверь вместе с мужичком, зашел мороз и снег. Он вышел на середину комнаты, руки упер в бедра и встал в третью балетную позицию.

   —  Пасадобль,- громко объявил он. 

   И взмахнув руками, громко напевая мелодию, начал выделывать замысловатые па по просторной первой комнате. Он реально был танцор. Движения очень точные, скоординированные. Не барыня под пьяный баян. С минуту другую он кружился с воображаемой партнершей и внезапно застыл в центре все в той же третьей позиции.

   — Самба, — объявил матросик и немедленно стал исполнять.

 «Вот оно началось,- подумал я, — вот оно как бывает, не белка, не черти… матросик с пасадоблем». Было, почему-то не страшно. Под самбу я налил еще стопку, чего уж тут, и хряпнул. Самба закончилась, как и пасадобль точно в центре.

   — Поклон, уход, — объявил танцор, поклонился и вышел. И дверь закрыл. «Отче наш…», успел подумать я, как дверь снова отворилась. С морозом и снегом вошел Тони. Молча прошел ко мне в комнату, сел, налил и сразу выпил, не чокаясь. Отдышался, закурил, прокашлялся и затарахтел:

  — Иван, меня всю ночь сейчас поп убивал. Всю ночь в гараже расстреливал, сволочь…

  —  Погоди, Тони, ты когда входил кого-нибудь у двери видел?

  — Видел, матросик, какой-то выходил… Тут рядом «Дом Юного моряка», оттуда наверное. Может сторож или препод… Да ну его… Иван ты слышал, меня чуть поп не убил.

     Мне стало как-то легче. Матросик был настоящим. Двоим он привидеться не мог. 

  — Ну слава богу, — сказал я, сильно облегченно, — погоди, давай выпьем, потом по порядку.

      Выпили, Тони чуть пришел в себя и сбивчиво, но толково поведал.

  Тони, как репетитор, был нарасхват. Высокий, стройный, вежливый с акцентом. Недели две назад его наняла женщина средних лет, очень уверенная и форм аппетитных. Оказалось попадья, жена священнослужителя из Красного собора. Занятия назначались вечером, когда у попа была вечерняя служба. Платила хорошо, английским долго не заморачивалась и уже третье занятие они провели в бездонной поповской кровати. Тони честно отрабатывал часы и, получая деньги от попадьи, чувствовал себя немного проституткой. Отказаться, однако, не мог, занятия проплачивались вперед. Просто ждал, когда закончится повинность. Закончилось все внезапно и драматично. Матушка оказалась женщиной с фантазией. Перед приходом Тони она скрытно устанавливала видеокамеру в нужном ракурсе и все занятия записывались. Тони сначала удивлялся, зачем она так часто меняет позы и иногда слишком уж надрывно кричит. Ну, как говорится, у каждого свои тараканы, так что бог с ней. Тем паче, что хороша она была и сладка и без актерских наворотов.  Как батюшка кассету нашел неизвестно, но нашел и изучил тщательно. На службу не пошел, выпил водки и сел ждать учителя. Когда вошел вежливый Тони, он коротко сказал:

  — Пойдем, — и проследовал в гараж. В гараже была установлена видеодвойка, накрыт небольшой столик с водкой и закуской и висело ружье, по всем законам обязанное выстрелить. Поп вставил кассету, щелкнул пультом и сказал:

  — Смотри.

  Тони смотрел и вопреки ситуации даже возбудился. Батюшка заметил, снял со стены ружье и приказал:

  — К стенке встань.

   Тони встал и зачем-то поднял руки.

  — Ты нарушил законы и божьи и человечьи, — завыл поп, — грех на душу взял, и я возьму. Сейчас я тебя убивать стану.

  Поп был изрядно пьян, ружье ходило из стороны в сторону. Тони настолько был впечатлен видео, что даже страха не испытывал, а все думал, — Зачем она это сделала? Господи, зачем?

    Застрелить живого человека, вот так сразу, батюшка не мог и не по причине милосердия, а от отсутствия навыков. Он сам, как мог, оттягивал момент.

  — Есть последнее желание? – додумался поп. Видно вспомнил, что бывает, спрашивают. Тони среагировал гениально:

  — Есть, выпить хочу. 

  Поп облегченно вздохнул. Казнь откладывалась.

  — Хорошо, иди налей.

  Тони подошел к столику налил себе и батюшке. Поднял стопку, но чокаться не потянулся, понимал не стоит. 

  — За что выпьешь, хряк?

  — За здоровье, отец Фаддей, и за прощенье…

  — Ишь ты, за здоровье… Не поздно, а? Здоровье твое сейчас кончится, прелюбодей румынский, нехристь, — батюшка опять завелся, — вставай к стенке гнида.

   Расстрел тощего румына длился всю ночь. Тони то вставал к стенке, то подходил и наливал. Потом подходить к стене отказался и тупо сидел у столика. 

  — Я тебя и здесь пристрелю, собака, — обещал поп.

  — Да стреляй, сволочь, стреляй, — смелел Тони, — креста на тебе нету.

   И вгонял в попа тоску.

  Водка кончилась и поп крикнул матушку. Та, ни капли не смущаясь, накрыла стол заново, была с позором изгнана из гаража, и процесс продолжился. Шел уже шестой час расстрела и пятый час утра, когда Фаддей уткнулся бородой в стол и выронил ружье. Тони поднял оружие, открыл стволы, оба были заряжены. «Пойти пристрелить ее, суку, что ли. Довела мужика…»,- лениво подумал он. «А зачем? Жили же как-то раньше, и еще проживут». По старой юноновской привычке прихватил с собой закуси и поплелся на Ленина 17, где в дверях чуть не столкнулся с матросом-пасадоблем.

  Как я люблю всех вас «Юноновцы». Непутевые, умные, бесшабашные как сама юность. Уже нет Тони и Юры, еще живы остальные. Раскидала судьба по разным странам, городам. Все живут уже другой жизнью. Кто-то стал серьезней, умней, но в душе все остались те же. Нет ничего умнее юности, глупее взрослости и мудрее старости.

     ДАЙ БОГ ВАМ ЛЮБВИ И УДАЧИ РЕБЯТА!

 

 

 

 

 

 

 

ПАЗЛЫ-ТРИПТИХ

  1. ФОТОГРАФ ИЗ АНАПЫ.
  2. ОТЕЦ     ВЛАДИМИР.
  3. ЧЕРТУШКА.

                       Фотограф из Анапы.  

 

                                              «Рупь не деньги, рупь – бумажка

                                                Экономить тяжкий грех.

                                                 Эх, душа моя – тельняшка,

                                                 Сорок полос, семь прорех»

                                                         (В.С. Высоцкий)

                                 Часть 1.

        Любить деньги – тяжкий труд, не любить – тяжкая неволя. Я знал человека, который деньги любил беззаветно. При всем этом он был неплохом музыкантом, обладал почти идеальным слухом и светло-голубыми глазами, со стальным оттенком, глазами воина, а не торговца. У него была одна особенность, он мог долго, не мигая, смотреть на собеседника. При этом глаза у него становились бездонно-бесцветными, как два пустых ореха. Собеседник терялся, менял тему, а Саша (так звали нашего феномена) продолжал на него смотреть и словно не видеть. Росту он был небольшого, и к тому же рано появилась проплешина. А рубашку он всегда застегивал на верхнюю пуговицу, даже когда играл на клавишах. Вот такой вот персонаж, казалось бы забавный, кабы не глаза.

        Саша добывал деньги способами разнообразными и законными, кодекс он чтил. А время, когда мы с ним познакомились, было временем особым, конец восьмидесятых, начало девяностых прошлого столетия. В Советский Союз пришло, и начало прочно устраиваться частное предпринимательство. Оно, конечно, было и раньше, но как бы под запретом, а тут вдруг громко сказали, что можно. Когда в Россию приходит что-то большое, оно не ступает осторожно, боясь натоптать, а шагает широко, по лужам, по ухабам, дороги особо не разбирая. Во-первых, появились стихийные рынки, много и где попало. Словно народ соскучился и сильно захотел торговать. Во-вторых, в городах проросли, как грибы, уличные кафе и их заполнили красивые девки и молодые бизнесмены. Бизнесмены обсуждали вагоны, тонны, рубли и вкусное, непонятное у.е., а девки их внимательно слушали, ни черта не понимали, и строили глазки. Бизнесмена всегда можно было узнать по рукам. В одной руке на пальце вертелся брелок с ключами, а второй он крепко держал радиотелефон, вещь ранее невиданную. Девка шла на брелок, как сазан на макуху.  И еще – все девки высокого роста стали моделями, а все крепкие парни бандитами. И они быстро и фотогенично друг друга нашли.

     Саша, как мы уже знаем, крепким парнем не получился. Вырос он в трудовой советской семье, а потому деньги начал добывать прямым, доступным действием при помощи фотоаппарата и животных. Когда-то Анапа была самым крупным портом, через который увозили в Турцию и дальше красивых славянских невольниц. Теперь и давно Анапа – город-курорт. Вольные славянские красавицы сами съезжаются со всей России и увозят свои изображения на фоне моря с солнышком в ладошке. Помимо солнышка Саша предлагал обезьяну, удава и медведя. Обезьяну звали Маша, медведя Гоша, а удав был просто Удав, без имени собственного. Как-то не сложилось у рептилии. Машу и Удава Александр приобрел в нагрузку к месту на набережной у прежнего фотографа, который пересел в кафе с брелком, и заговорил о тоннах, вагонах и у.е.  У.е., если кто не помнит, обозначало условные единицы иностранной валюты, а проще говоря – доллары, которые вдруг заявились в страну, пнули наглым ковбойским сапогом рубль, лениво лежащий на пляже, и прочно устроились в головах советских граждан. Так вот, Маша и Удав вошли в стоимость места на набережной, а медведя Гошу наш герой прибрел по сходной цене в бродячем цирке с шатром. Известно, что цирк продает зверя, только если он дрессировке не поддается.  Гоша был тогда еще медвежонком, маленьким и подвижным. Маша была активна в силу своей обезьяньей породы. Для усмирения активности у Саши были кулак и палка. Если Маша начинала безобразничать Саша просто бил ей в репу кулаком, и она на некоторое время затихала и смирно позировала. Гоша получал по хребту палкой. Все это Саша проделывал беззлобно, не отрываясь от процесса фотографирования. Клиенты иногда возмущались, но деньги платили. Самым удобным атрибутом был Удав. Раз в неделю он заглатывал цыпленка и тупо лежал там, где положат.

      За сезон при посредстве зверей, солнышка, кулака и палки Саша намолотил на машину Жигули 01 модели, цвета своих глаз. Зимой он жил в двухкомнатной квартире родителей. Одну комнату занимали сами родители, другую Саша с животными. И опять самым удобным жильцом оказался Удав. Он также получал цыпленка и неделями валялся под шкафом. Машка бесновалось в своей клетке, а Гоша никак не мог заснуть в своей. Обезьяну можно было на время успокоить стиральной машинкой. Когда она переходила пределы приличия, Саша опускал ее в центрифугу на пять минут, и пару часов после процедуры Маша медитативненько сидела в клетке, слегка покачиваясь и собирая в кучу глаза. Гоша в центрифугу не влазил изначально, а за лето сильно подрос и в клетке разворачивался с трудом. Он реально стал медведем. Ровно один раз в час он проводил здоровым когтями по решетке клетки. Впечатление было такое, как будто по батарее парового отопления шкрябали монтировкой. Денег они теперь не приносили, а только пожирали, и это сильно раздражало фотографа. К тому же у Саши появился брелок и телефон, и пора было перебираться в кафе к вагонам, тоннам, девкам и условным единицам. Звери на этом пути отпадали сами собой.

       Куда делись Маша и Удав я не знаю, скорее всего, Саша их продал вместе с местом на набережной, а вот медведя сбыть не удалось в силу возраста, размеров и дурного характера. История конца Гоши оказалась довольно громкой, обросла слухами и докатилась до мест от Анапы далеких.

       Неликвидного зверя Саша просто отпустил. Думаю ночью, когда Гоша в очередной раз исполнил соло на прутьях, наш бессонный (практически сонный бес) Александр не выдержал, одел на мишку ошейник и вывел на улицу, а заодно и выбросил мусор. После этого он вернулся, повертел Машку в стиралке, кинул под шкаф охлажденного цыпленка и наконец, спокойно уснул. И снилось ему как он на автомобиле Жигули, цвета голубой форели, тянет вагон набитый условными единицами. А может и ничего не снилось, он просто тихо и спокойно спал впервые за последние месяцы. И его можно понять, он не был садистом, он просто отпустил зверя – ему хотелось спать. А Гоша, повозившись в мусорке и худо-бедно покушав, пошел гулять по Анапе.

     Надо сказать, что телевидение предраспадной эпохи Советского союза в то время менялось настолько кардинально, что стали показывать подряд абсолютно все, что было раньше запрещено. И вся эта порно-экшен-триллер-мерзость полезла через экраны в глаза и души наших девственных телезрителей. И как захватывающе интересно эта мерзость смотрелась после чинных репортажей со съездов и парадов! Монашка думает о сексе всегда больше, чем проститутка.

    И вот, на втором этаже обычной советской пятиэтажки пара приличных анапских пенсионеров, преодолевая брезгливость и страх, не отрываясь, смотрели очередное порно-триллер месиво. Зимы в Анапе мягкие, не морозные, в доме тепло и дверь на балкон открыта. А балкон, как часто на юге, густо порос крепкими ветвями дикого винограда, от земли и до крыши.

     И он пришел. Гоша. Совершенно зря многие думают, что наши пенсионеры люди малоподвижные и тихие. Когда реальность с экрана превратилась в реальность в доме, старики оказались удивительно быстры и громки. Еще бы. Представьте, вы сидите дома, в креслах, на журнальном столике чай, конфеты и вафли, на экране кого-то, то ли сношают, то ли режут, и, вдруг, шорох на балконе. Ужас, ну что можно себе представить – шорох ночью на балконе. Грабитель. Сейчас войдет и ограбит. Все отдадим, лишь бы не убивал. Договоримся.  И вот сквозь тюль появляется оно. Какое, на хрен, договоримся?! С кем?! С Гошей?! Оно, явно не договариваться залезло.

     Гоша еще только начинал есть вафли, когда пожилые люди уже стучали в дверь дочери и зятя в соседнем районе. Стариков отпоили коньяком и валерьянкой, выслушали и как-то сразу поверили. Еще бы, практически непьющий папа засаживал стакан за стаканом, а мама, заслуженный учитель русского языка и литературы, ничего кроме слова «охлядь» вразумительного не говорила.   

     Зато долго не верили в милиции. На первые звонки их просто посылали, потом стали грозить, что сейчас приедут и заберут за пьяный дебош. Потом просто клали трубку. Тогда они пошли в отделение. Как были, так и пошли. Пьяный в мясо папа в пижаме и мама в бигудях. Дети все-таки оделись прилично.

    Пьяного папашу в пижаме и мамашу в бигудях сразу заперли в обезьянник, как только они с порога заявили, что пришли по поводу медведя, а мама добавила сакральное «охлядь». Трезвые и цивильно одетые дети стали доходчиво объяснять дежурному смысл ситуации. Дежурный наконец врубился и заржал. Кое-как отошел, вызвал начальника и стал докладывать по инстанции. Начальник заржал сразу, как только понял, что это правда. А тут еще нарисовался вернувшийся с обхода наряд, пока рассказывали наряду, ржали уже все. Из кабинета по коридору на шум подошли бухающие по ночам опера, и веселье обрело гомерические размеры.

     От смеха надрывался и весь обезьянник, слушавший историю в четвертый раз, и с удовольствием разглядывая пострадавших сокамерников. Все-таки смех великое дело, как он объединяет совершенно разных, практически противоположных персонажей. Любую драку всегда можно предотвратить смехом, и юноша легче уложит девушку в постель, если сильно насмешит при знакомстве.

      Кое-как отдышавшись, стали снаряжать экспедицию. Старший оперуполномоченный Пчелкин приказал взять оружие и возглавил отряд. На трех машинах поехали все, кроме дежурного. Пострадавших и очевидцев взяли с собой.

      Медведя обложили по всем правилам охоты. Наряд поставили под балконом, а опера во главе с Пчелкиным, поднялись в квартиру.

      Веселая история закончилась грустно. Так часто бывает. Подвыпивший и храбрый Пчелкин зашел в квартиру и выстрелил в лоб спящему на ковре медведю Гоше. На выстрел подтянулись остальные. Мишка лежал на полу, опер сидел в кресле, на экране тоже было мерзко.

      Потом как-то неловко писали протокол, разговаривали, не глядя друг на друга, и старались поскорее закончить все это.

       Вернувшись в отдел, Пчелкин закрылся в кабинете и глухо запил. На неделю.

       Старики долго думали, отстирается ли ковер, потом решили выкинуть.

                                             Часть 2.

              Итак, мишка умер. Жаль, конечно, медведя, но смерть он достойную принял, от пули оперской. Мог бы умереть и в цирке, и в зоопарке, в неволе от какой-нибудь неприличной для зверя болезни. Достойная смерть много весит. Бывает и жизнь-то проживет существо бездарную, глупую и никому ненужную, а вот умрет красиво и, вроде как, не зря жил. Да и как бы не жил, а смертью своею жизнь высветил так, что другому и сто жизней мало. Много ли мы знаем о жизни героев войны, да ничего толком не знаем, а смерть геройская все заменила, все грехи отпустила, искупила все. И это правильно, это справедливо.

         Ничего геройского наш Гоша, конечно, не совершил. Но жизнь Пчелкину испортил. Ну как испортил, изменил до неузнаваемости. Сначала Пчелкин пил, неделю. Домой не уходил, жил в кабинете. Утром умывался, и зубы чистил над раковиной в туалете, и даже ходил на планерки и совещания. Но не более. Ни на какие задания не выезжал и в кабинет никого не пускал. Авторитет старшего оперуполномоченного в отделе был настолько высок, что многое с рук сходило, вплоть до беззакония и непослушания, а тут запил человек, тем более опер, дело житейское, всем привычное. Оперу не пить невозможно, нельзя. Это часть профессии, как походка у балерины.

        Да что опера. Вот говорят в России работяги, мужики пьют. Неправда это. Мужики, работяги выпивают. И то если сильно, то быстро перестают быть и мужиками, и работягами. Пьют у нас правоохранители. Все и постоянно.  Менты, прокуроры, судьи и все что вокруг вертится. А вы попробуйте в России охранять право на трезвую голову. Тем более, что вы с этим «правом» сильно знакомы. И «право» это совсем непохоже на «правду» и «справедливость», те, что из детства, и они только с виду и для филолога слова однокоренные. Для нашего понимающего правоохранителя расстояние между «правом» и «правдой» огромно и ежедневно. И расстояние это можно залить только водкой, а так как оно огромно, то и водки надо немерено.

         Вот и ловят на дорогах пьяных водителей вечно похмельные гаишники. И охраняют трезвых зэков в тюрьмах пьяные стражники. И судят трезвые и адекватные с виду судьи и сами судимы будут. И вот, что интересно, лично для меня пьющий мент – человек с совестью, как ни странно это звучит. И пьющий, коррумпированный судья, по сравнению с трезвым банкиром – ангел божий. Ага, ну вот мы и приблизились. Я ведь не о Пчелкине хотел рассказать, и даже не о бедном мишке. Деньги – моя мишень! Мой Таргет. Я же сразу дал понять. А пока закончим с Пчелкиным. Не бросать же его в кабинете бухого.

       Никогда старший оперуполномоченный не был поборником прав животных. Он и на права людей ориентировался редко и в силу необходимости. И в людей он уже стрелял, и одного даже убил. Но как-то не задело. И вроде даже герой, убил бандита. А тут вдруг зацепило. И сильно. Он ведь как зашел, так сразу и выстрелил, пока медведь спал. Зверь и не дернулся. Вот в чем дело, наверное, − не дернулся он, только глаза открыл. И еще – конфеты. Пчелкин после выстрела сразу сел в кресло у столика, пистолет положил и машинально из вазочки взял конфету и стал разворачивать. Была у него одна слабость – сладкое любил до безволия. Конфету он развернул и сунул в рот, а фантик положил рядом с пистолетом на столик. И сразу ртом по вкусу угадал название, а потом и на бумажке прочитал «Мишка на севере». Конфеты эти в детстве он любил больше всех других сладостей. Были они дефицитом, как и многое другое в большой, неловкой стране. Их привозил из далеких, северных командировок отец. Однажды он из командировки не вернулся. Вместе с отцом исчезли и конфеты. Мама долго плакала, и маленький Пчелкин плакал и ничего не понимал. Каким был отец, он уже не помнил. Но точно помнил, что у отца были большие руки и пахли они шоколадными конфетами кондитерской фабрики имени Н.К. Крупской. Про Крупскую он узнал, когда научился читать, по фантикам, которые хранил в коробке из-под обуви.

         Он так все время и просидел в кресле, пока остальные писали нужные, бесполезные бумаги и решали, что делать с мертвым медведем. Потом встал, положил в карман пистолет вместе с фантиком, вернулся в отдел и запил. И пропил, не падая неделю, тупо глядя на стол, где лежали слева фантик, а справа пистолет, словно выбирая между бумагой и оружием.

          Через неделю, очнувшись, Пчелкин твердым почерком написал заявление, придавил пистолетом и навсегда покинул чужие внутренние дела.

           По слухам, он продал квартиру и поселился где-то в горах, в Апшеронском районе у знакомого лесника, которому в свое время помог соскочить на условное. Вроде бы разводит пчел и торгует медом. Толком никто не знает, но слухи хорошие. Добрые.

                                            Часть 3.

              Деньгам человек нужен больше, чем человеку деньги. Гораздо больше. Человек, в принципе, может прожить без денег. Случаев в истории предостаточно. Деньги без человека мертвы. Человек без денег способен размножаться, деньги нет. Большим деньгам нужны большие группы людей, маленьким достаточно одного.

              А наш фотограф Саша, с голубыми глазами и стальным немигающим взглядом недолго просидел в кафе. Будучи человеком действия, он быстро устал от пустопорожних разговоров о вагонах, тоннах и у.е.  Переговорив с сотней другой кофейных бизнесменов, он все-таки вышел на реальных людей и через полгода влился в Киевскую товарно-сырьевую биржу, и стал менять пеньку на масло, лес кругляк на зеленый горошек, бензин на сигареты, жидкое на сыпучее, твердое на сладкое и все остальное бесполезное на ненужное.  Довольно быстро, сидя в кабинете и в глаза не видя ни одного килограмма из миллионов тонн всего вышеупомянутого, Саша с партнером Геной сколотили оборотный капитал и перебрались в столицу пред инфарктной страны.

             Там они также быстро познакомились с каким-то племянником какого-то министра. Племянник по кабакам продавал дядюшку и его министерство. В случае с Сашей и Геной дядя-министр ушел с молотка за бутылку паленого виски и элитную проститутку. Недорого. Своих детей у министра не было, племянника он любил и друзей его принял как родных. За долю малую он им скинул одну из своих связей по Индии. Ребята сходу стали приобретать и раскидывать по стране станции техобслуживания, точнее оборудование для станций.

              И много чего другого было куплено, продано, обменяно, утеряно и найдено. Очень прибыльным оказалось говно. И я думаю не случайно. По исчезновении сакрального «больше трех не собираться», народ начал сбиваться в кучи гораздо больше трех. Митинги, собрания, распродажи, концерты, презентации на открытых площадках привлекали тысячи и тысячи людей. Лидеры бесчисленных партий залазили на трибуны и чуть не матом поносили российскую историю и действительность. Народ слушал, забирался в туалетные биокабинки и поддерживал выступающих прямым и доступным действием. Сбор коллективного говна с митингов прибыль приносил не малую и Саша с партнером, быстро усвоив римскую аксиому, что оно не пахнет, сыпали по Москве кабинки, как Киса Воробьянинов баранки. В отличии от непрактичного Кисы, ребята не орали: «Хамы!» и девки в номера с ними ездили.

            И они не были уникальны. Страшное количество пассионарных российских мужиков бросились, как очумелые, продавать, покупать, менять, кидать все, что можно было продать, купить, обменять и кинуть в огромной неуклюжей стране. Наиболее оборотистые залезли в недра и качали оттуда нефть, газ, минералы, воду, слегка заполняя пустоты говном с митингов.

             Такое же количество более жестких пассионарных мужиков участвовало в дележе добытого силой оружия. И тоже ничего необычного, все как в природе. Жестокий отбирал у хитрого. Если хитрый был еще и жадным  его убивали. Очень хитрый набирал своих жестоких и нагибал менее хитрых. Умные держались в стороне, наблюдая. Мудрых не было видно вообще. Их, впрочем, никогда не видно, на то и мудрость.

              Кулаком, сжимавшим пачки долларов, били наотмашь по морде большой, красивой страны, утюжили и калиюжили огромное пространство осколков Великой Тартарии. И что интересно, ощущения трагедии не было, было как-то даже гомерически весело, как в отделении милиции перед убийством медведя. В Анапе запил и ушел из отдела опер, в Москве запил, и тоже потом ушел президент. Но в отличие от анапского, большой русский медведь выжил. Закваска не цирковая.

              А теперь о яблоках. Я не всегда любил вкус яблок, но мне всегда нравилось, как они выглядели. Красные, розовые, желтые, зеленые, смешанных цветов, спелые, округлые живой природной беременностью они всегда смотрятся сценически красиво. Разбросаны ли они в траве под яблоней, рассыпаны по столу или полу, аккуратно уложенные в корзинки и вазы, они всегда аппетитно упруги, как попки юных гимнасток. «Яблоки на снегу, розовые на белом…»  —  песня стала шлягером благодаря визуальному восприятию. И первая, а если точнее, вторая библейская баба не устояла, и сама ела и ему давала, и он ел. Змей не особо и напрягался, просто подвел и показал.

              И с какого, спрашивается бодуна, Нью-Йорк – город большого яблока?! По мне он просто Новгород, один из многих. Только его от бабла раздуло больше, чем Ярославль. А может все-таки яблоко? Поди, знай…

              Беззаветная любовь Саши к деньгам не могла не привести его в страну, где их производили в самом большом количестве. И Саша прибыл в США. Почти к тезке приехал. Не важно, как он попал туда. Я принимал посильное участие и нисколько не жалею. Он в любом случае должен был здесь оказаться. Правоверный мусульманин, хоть раз в жизни, обязан посетить Мекку. Наш фотограф служил другим богам.

              Индейцев перебили лет за сто до приезда Александра. Не могу опять не вспомнить джеклондонского краснокожего, который покупал у бледнолицых нечто за доллар, привозил в племя и там продавал тоже за доллар. Не помещалось в его простой, не библейской голове, как это можно купить вещь за одну цену, а продать за другую. То есть, может быть дешевле и можно продать, а вот дороже никак. Ну, дикари, что с них взять-то. И думается мне, что укокошили янки всех местных не из-за территорий, их и сейчас еще до черта и больше пустует, а именно из-за вредных торговых навыков. Не врубались они в Моисеевы заветы, как им не толкуй, и не производили добавочной стоимости, хоть скальп с них сдирай.

              Короче поляну перед Сашиным приездом уже почистили. И Саша приехал, и с головой окунулся во все доступные товарно-денежные отношения штата Калифорния. И начал, как я помню, собственно с самого штата, то есть с земли штата. Он принялся ее продавать маленькими кусочками. Совсем небольшими и для жизни не пригодными. Участки на продажу располагались на кладбище. Сашу, каким-то образом, привлекли к работе в одной чистенькой ритуальной компании, за проценты от реализации. Первыми под раздачу попали друзья и знакомые. Саша сначала жил у Федора, с которым был знаком еще в России, и пользовался его машиной, телефоном и друзьями. В то же время у Федора жил и Ник Симс, пожилой американский бизнесмен, русского происхождения. Ник был потомком дворянского рода, свалившего из России после революции 1917 года сначала в Китай, а потом, после второй мировой войны переехавшим в штаты. Он одно время довольно успешно занимался недвижимостью, потом увлекся – взял кредит, хотел что-то огромно-доходное построить, пролетел и кредитный договор разорил его дотла. Ушел дом, имущество, жена, доверие общества и воля к жизни. На фоне бешенной активности Александра Ник выглядел уже умершим. Ему первому Саша и предложил купить небольшой участок с роскошным видом, сухой и под деревом. Можно в рассрочку. Вежливый Ник ответил: «Спасибо, Саша, я буду думать» и скис еще больше. Вот и всё, что мы знали о Нике в то время и ошибочно воспринимали его как обычного эмигранта неудачника, жалели и помогали как могли, а он как-то стразу влился в компанию, ничего от нас не просил, наоборот постоянно оказывал услуги в виде консультаций, а то и просто предостережений, благодаря которым, как выяснилось позже, мы и выживали.

     Поскольку, приехавший Саша, еще по-английски много не говорил, то и объектами его финансовых посягательств стали поначалу соотечественники. А соотечественники наши приехали как раз хорошо пожить и умирать как-то не спешили, и сухой, под деревом участок, с шикарным видом никого не то, что не прельщал, об этом даже странно было слышать. Особенно пугал «шикарный вид», сразу думалось о том, откуда вид то? Оттуда не очень-то посмотришь. Вот то, что сухо – это хорошо, но тоже не сильно важно, после крематория.

       Русская иммиграция в Америке – сообщество особое. Во-первых, русскими называли всех, кто приехал из СССР и говорил по-русски. Ну, это бы еще ничего, но русскими считали и всех, кто приехал из стран бывшего соцлагеря и по-русски не только не говорил, но и не думал, и не мечтал. Притом, что недавно прибывшие нерусские и часть русских, саму Россию ненавидели больше, чем все американцы вместе взятые. Надо сказать, что как раз сами американцы относились к России и русским достаточно хорошо, насколько хорошо они вообще относились к не американцам. Прожив там более пятнадцати лет, я никогда не встречал к себе плохого отношения на основании того, что я русский. Просто новых, демократических русских они стали меньше бояться, а потому и меньше уважать. Простейший силлогизм, куда деваться. Страх и уважение постоянно ходят парой.

      Приехавшие, или скорее бежавшие, из СССР были людьми почти героическими, борцами с режимом. Прибывшие после развала союза, прибыли просто пожрать. Пожрать в широком смысле. Что-то засунуть внутрь, что-то одеть снаружи, в чем-то поселиться и пожить, на чем-то шикарном поехать и главное, чего-нибудь побольше напихать в банк, посильно сохранить и приумножить. Единственным мерилом успеха были, есть и будут – ДЕНЬГИ. Деньги имеют гражданство, но не имеют национальности. Где-то очень хорошо все это разжевано. В каждой американской гостинице вы найдете две толстые книги – Библию и телефонный справочник. Одна книга, чтобы «духовно» насытиться, другая для тела. И они очень нужны обе, рядышком. Путем многовековой эволюции одна породила другую. Авраам родил Исаака, ну и так далее…

    Федор, Ник и Александр пили. И пили они по-разному. Симс пил постоянно, но как-то держался, хотя иногда и падал, но работать продолжал или, по крайней мере, делал вид. Саша пил в меру, работать мог всегда и никогда не падал. Федор пил запоями, на целые недели выключаясь из действительности. Работать не мог вообще, при этом зарабатывал больше чем Ник и Саша, вместе взятые. Я думаю, в этом случае Деньги были женского рода, хотя в основном используются во множественном числе и гендерными особенностями не обладают. Дело вот в чем, Саша их, Деньги-Женщин, любил беззаветно и на многое ради них был способен, именно поэтому они, деньги, его избегали. «Чем меньше женщину мы любим…». Ник их тоже любил, но как-то слабо, он уже и жизнь-то саму, тоже женщину, сильно не волновал.  Федору они были по большому счету по барабану. Особенно в запое. И они, бабы-деньги липли к нему, как только он из запоя выходил, как будто в приемной сидели и ждали, когда барин очухается. А барин очухивался и жить начинал жадно, в надрыв ровно так же, как до этого пил. В английском языке нет точного перевода слова «запой», потому, как и понятие «запой» чисто русское, национальное.  Длительное потребление спиртного – это не запой. Просто человек бухает. Запой – это когда человек обязан умереть и заново родиться.  Это маленькая реинкарнация.  Не факт, что человек после запоя выживет физически, но умереть он обязан. Самое ужасное в запое – процесс возрождения. Похмелье, вернее бодун. Мучительные роды заново. Не буду описывать все кошмары, галлюцинации, пот, собачьи зубы, страх преследования. Кто там был, тот знает, кто не был — не поймет. И не надо оскорблять запойных алкоголиков словами трезвенников. Люди не пьют, люди учатся. И учитель очень жесткий. Он в угол не ставит, он убивает. Из потока выживают процента два-три не более. И те, кто выжил, дипломами не хвастают, они просто знают больше, чем остальные и дальше учатся. Но и помочь остальным не могут, каждый эту науку сам хлебает полной чашей. А там как бог даст.

       Саша обладал потрясающей работоспособностью. Быстро врубившись, что соотечественники не тот материал, на котором можно заработать, он взялся учить английский. По совету Федора купил толстую книгу современного американского автора и стал ее переводить. Завел большую общую тетрадь. В одну колонку записывал незнакомые слова, а они почти все были незнакомы, в другую колонку перевод, потом подворачивал страницу и писал перевод на память, потом опять подворачивал и на память писал английский оригинал слова. Работа нудная, но полезная. Иногда спрашивал Ника о значении слов, где и как они употребляются. Ник потом признавался Федору, что он сам часто не знал значение, выкопанных Александром слов.

      В изучении любого иностранного языка, особенно разговорных навыков, главное это наглость. Ну, если не наглость, то отсутствие всяких комплексов и стеснений. Так же учатся на актеров. Комплексов у Саши не было совсем. Он мог остановить любого американца на улице и долго, не мигая, спрашивать у того о чем угодно, заставляя вежливого аборигена понимать свой напряженный английский. Абориген не всегда понимал Сашу, особенно когда он использовал слова из книги, значение которых не знал даже образованный Ник, но избежать разговора с фотографом не мог. Если Александр ставил цель − за час поговорить с десятью первыми встречными, то эти десять человек были обречены. Ровно в двенадцать он выходил в парк и пытал свою десятку. Мамаши, которые в это время обычно выгуливали свою детвору в парке, стали исчезать на третий день появления нашего ученика. Через неделю парк опустел. Саша вышел на завоеванную территорию, никого не нашел, запустил в белку шишкой и пошел в торговый центр, где еще собирались люди.

     Там он и нарвался на свою судьбу. Это была женщина, некрасивая и активная, как анапская мартышка Маша. Она была не просто женщиной, она была частью сетевой организации «Amway», а значит, в нашем понимании и не женщиной вовсе.  Amway, или American Way (американский путь), гигантская сетевая торговая контора, которая поглотила Сашу почти на 10 лет. Начинали они как обычная торговая сеть, работающая по принципу «door to door», то есть стучали в двери и предлагали купить все, что можно, от туалетной бумаги до вертолета. Лет через десять они так достали обывателей, что те стали им стучать в репу, в ответ на стук в дверь. Почесав эту самую репу, ребята задумались и придумали уникальную сеть-пирамиду, которую уже много лет судит правительство США и никак засудить не может. В основу пирамиды заложено два гениальных принципа – халява и благородство.  Халява −  чуть ли не основной человеческий инстинкт, наряду с инстинктами размножения и самообороны.  У древних иудеев обозначало бесплатное молоко по субботам. Ну да бог с ними. Итак – халява. Наш трудолюбивый Саша был сражен тезисом страшненькой американки, что главная идея организации заключается как раз в том, что делать, собственно, вообще ничего не надо и таким образом можно разбогатеть раз и навсегда. Она даже похорошела как-то после таких слов. Ведь Саша и летел через океан именно за этим, сам того не подозревая. Нужно просто самому подписать договор с конторой, а потом подписать, как можно больше народу. Подписанные счастливцы образуют Сашин «downline», то бишь его команду. Каждый в его команде подписывает следующих, и те становятся не только его личными подписантами, но и Сашиными тоже, и так до бесконечности. И главное мы ничего не продаем – МЫ ПОМОГАЕМ ЛЮДЯМ! Вот оно, благородство! Вот два столпа, которые ласкают слух и душу, работать не надо, а просто помогать людям, и ты богат, и не на какое-то время, а навсегда. Старуха Шапокляк заорала ему из детства – «Кто людям помогает, тот тратит время зря».  Практичный Алекс (он теперь для простоты общения стал Алексом) все-таки попытался вытянуть у красавицы, а откуда бабло то, но вместо ясного ответа жеманница состроила глазки, дала визитку и назначила свидание на следующем митинге благородных халявщиков.

          В центрифугу ее, суку, в центрифугу бы!

      Но было уже поздно. Саша поплыл. Когда он вернулся домой, после роковой встречи, глаза его сильно поголубели, стальной оттенок начал исчезать.

                                         Часть 4.

Когда вам надоест читать чужие книги, мои в том числе, садитесь и пишите свою. Перечитывать свое вам будет интересно даже если ваша писанина не вызовет восторга окружающих, а тем паче широкого круга читателей. На мнение этого широкого круга нужно наплевать в первую очередь, если хотите написать действительно что-то дельное. Пишите для узкого круга своих друзей и знакомых. Владимир Семенович Высоцкий писал песни для друзей, для своей небольшой компании, и они стали классикой.  Описывайте только о то, что любите или ненавидите, что, по большому счету, одно и тоже. О том, что «может заинтересовать» не пишите никогда. Это только ваше сегодняшнее, если не сиюминутное, мнение. Когда оно поменяется вам, самое меньшее, станет стыдно. Не стоит тянуть лямку сюжета, легко перескакивайте с одной темы на другую, ибо человек так и мыслит. Сюжет выстроится сам, если вы честны перед собой. Наиболее интересная линия разовьется и заживет самостоятельно. Не напрягайтесь – что легко, то правильно. Самое мудрое вещество в природе – это вода. Вспомните – живая и мертвая. Она одна может пребывать в трех состояниях, в твердом, жидком и газообразном. В том, в котором в данный момент удобнее. Она никогда не потечет вверх и не полезет на гору. Она ее обогнет и победит в любом случае. Человек, на большую свою половину состоящий из этого мудрого вещества ведет себя как дурак, пыжась и преодолевая всякие препятствия, которых на самом деле и не существует вовсе. Сократ посвятил остаток своей жизни тому, чтобы ответить на вопрос, «почему человек, зная, как поступать хорошо, поступает дурно». И не ответил. И никто не ответит. Могу сказать одно — если человек думает, что знает, как поступать хорошо, то, даже поступая хорошо, он поступает дурно. Исключение блаженные и юродивые. Они поступают хорошо, не зная этого.

                              *******

И завертело Сашу, закрутило. Он ездил на бесконечные митинги, тренинги и петинги. Он видел множество людей, настоящих американцев с горящими глазами, убежденных и уже любящих его, как одного из своих. Ему открылся новый мир, настоящая Америка, где все возможно и все просто. Где стоит только постичь и принять этот мир, и он тоже примет тебя и закрома откроет. Он быстро подписал контракт на год, заплатил несчастные сто пятьдесят долларов и стал одним из них, избранных, посвященных. Он посетил стадион, вместивший десятки тысяч соратников. Он видел человека, который вышел на сцену и рассказал, как он, обычный американский слесарь, пять лет назад подписал этот контракт, вместе со своим другом. Как друг его маловерный через год не стал продлевать контракт, а он продлил. И теперь у него тысячи и тысячи в даунлайн, и единственной его проблемой стало ежегодное заполнение налоговой декларации на страшные миллионы долларов. Немного напомнило сцену из советского фильма «… Вот стою я перед вами, простая русская баба…», но Алекс отогнал видение.

Стадион вмещал более семидесяти тысяч человек и был забит полностью. И все это забитое полностью орало и хлопало. И когда один из выступавших сказал: «Вот там за стенами стадиона они смеются над нами, так давайте дружно посмеемся над ними», то все семьдесят тысяч заржало. Ну, как тут не верить. У Христа в «downline» всего было двенадцать мужиков сомнительной биографии, а тут десятки тысяч. И дружно ржут. А на сцене, сменяя друг друга, чередой идут миллионеры, в прошлом простые слесаря и домохозяйки. И умилился Саша и, вроде, уронил слезу. Хотя про слезу верится с трудом.

Как и когда выключились мозги у человека, поднявшегося на обезьяне и фотоаппарате, продавшего тонны бесполезных вещей на киевской бирже и сколотившем состояние на московском говне?  В какой момент поплыл изощренный коммерческий мозг Алекса? Может быть, в тот самый, когда он из Саши превратился в Алекса? Да нет, он шел к этому дню всю жизнь. Он трудился всю жизнь. Я уже упоминал, более устремленного человека я не встречал. Но зачем он трудился? Зачем экономил и даже жадничал? Да вот для этого же, — заработать наконец так, чтоб больше никогда, ни за что, ни при каких условиях не работать. Друзья мои, а разве каждый из нас не мечтал о том же? Мечтал, и не возражайте и не придумывайте другие цели добычи денег. Нет, есть, конечно, повседневные задачи, — купить еду, одежду, машину, дом.  Но это только задачи, и задачи посильные, и очень нужные. Но вот она ЦЕЛЬ – заработать навсегда. Даже не заработать, а как-то получить. Выиграть. Лотерея, казино, клад, наследство – вот она, тайная мечта, наша, и моя тоже, чего греха таить. Но мы давно уже и билеты лотерейные не покупаем и в казино не едем, и клад не ищем, и наследства не ждем. Ну, мечтаем иногда перед сном и засыпаем спокойно.

А Саша не мечтал, он действовал. И когда в Америку ехал – верил. Вот там оно, то самое, там его много этого самого. Он еще не понимал, чего «этого самого», но верил свято. И когда женщину эту, пародию на Машку встретил, еще не до конца поверил, но уже кольнуло. А когда увидел тысячи на стадионе и единицы на сцене, вот тогда и сглотнул самую большую слюну в жизни. Такой слюны не было даже у верблюда соседнего фотографа на анапской набережной. И еще он понял для себя, он один из тех, что на сцене, а не тех, что на трибунах, рядом с ним. И он туда дойдет. Если надо пойдет по головам дружно орущих эмвэевцев.  И он начал учиться помогать людям.

      Как я уже упоминал, жил Саша в это время у своего друга Федора. С ним он был знаком еще по России, а точнее юга России, а еще точнее Краснодарского края. В то же время у Федора жил и Ник Симс, в прошлой жизни Николай Александрович Шимановский. Помимо Ника, в компании был еще один дворянин, князь Ванечка, потомок старинного княжеского рода Щербацких. С Федором они познакомились в церкви святого Симеона Верхотурского в Калистоге. Церковь эту князья Щербацкие построили практически за свой счет, от Русской Православной Церкви за рубежом получив только благословление. В подвале церкви находилась фамильная усыпальница князей Щербацких. Князь Ванечка учился в Калифорнийском университете в Сан-Франциско и частенько навещал Федора по пути туда или обратно.  Описываемые события произошли еще до того, как они чуть не угорели в церкви вместе с Лелей. Ну да не в них, собственно дело. Они здесь фоном. Здесь все о Саше и о деньгах. Хотя тут все персонажи достойные и внимания заслуживают.

      Когда приезжал князь, они с Федором пили. С ними пил и Ник, но долго продержаться не мог и уходил спать после первой бутылки «Курвазье», с которой стартовали друзья. Дальше ребята переходили на «Водку» и «Библию». Почему русский напиток у них сочетался с иудейской книгой, мне до сих пор непонятно, но так было всегда, когда они оставались дома, а не мчались куда-нибудь в алкогольное бессознательное. Саша возвращался домой поздно, дел у него сразу после подписания контракта с дьяволом стало невпроворот. Он уже давно прицеливался к друзьям, в смысле подписать их в свой даунлайн, но слушая их разговоры понимал, что они еще очень и очень не готовы.

      Вот и сегодня, вернулся он с очередного шабаша, как всегда возбужденный и позитивный, а они сидят, пьют, цитируют и спорят. 

      − А я не пойму, куда первые делись? – спрашивал Федор.            

      − От них другая ветвь пошла, вернее другие, − отвечал князь.

      − Вы о чем сегодня? – подключился Саша.

      Он уже налил себе водки и выпил, не чокаясь и друзей не отвлекая. Он давно принял стиль их посиделок. Тосты они не говорили, просто наливали и пили, иногда чокались, иногда нет.

       − Понимаете, Александр, − как всегда вежливо и доходчиво-подробно начал объяснять князь Ванечка, − В первой главе «Книги Бытия» Бог на шестой день уже создал людей, мужчину и женщину. И дал им власть над всем живущим на земле и сказал: «Плодитесь и размножайтесь».

       − И что?                     

       − А то, что на седьмой день Бог устроил выходной и ничего не делал, − влез Федор, — «и почил от всех дел Своих», от всех понимаешь? То есть Бог, который реально бог, все, что надо за шесть дней сотворил и «почил от всех дел». В смысле «game’s over» ребята, плодитесь и размножайтесь, а я почил, не царское это дело дальше корячиться. Сами, мол, детишки, сами. А на следующий день появляется «Господь Бог», заметь, уже не Бог, а «Господь Бог». С чего бы это погоняло менять за одну ночь? И начинает «Господь Бог» лабать все, то же самое, на отдельно взятой территории и в меньших размерах. Он посадил всякий кустарник, который еще не рос и всякую траву, которая еще не росла. Ты прикинь, тот, что до него, как бы не доглядел. Все устроил и небо, и землю, и воду, и биосферу, и стратосферу, короче абсолютно все, а про какую-то траву забыл. И про кусты какие-то. Есть у меня мнение и про травку, и про кустики, ну да не в этом суть. Бог с ней с травкой, самое интересное – он начал опять лепить людей. И если тот, первый, как богу и положено, без всякого материала просто создал и мужика, и бабу из ничего, из космоса, по образу и подобию своему, и дал им властвовать над всем живущим, то этот, который «Господь», замесил мужика из глины, а через некоторое время увидел, что мужику скучно, усыпил его, ребро вынул и сделал ему бабу.

          − И что? – опять повторил Алекс.

          − А то, что на хрена их опять создавать, новых?! На следующий день-то? Эти еще не стерлись.

          − Погоди, Федя, товарищчь мой дорогой, − князь видимо, пытался докончить мысль, сбитую появлением в разговоре Саши, − тут все логично. У этих новых, другие задачи. Вот смотри, − он взял книгу и принялся монотонно читать. Видно было, что это уже обсуждалось, − вот… «и всякую полевую траву, которая еще не росла, ибо Господь Бог не посылал дождя на землю, и не было человека для возделывания земли». Он его создал, для конкретной цели – землю возделывать.

        − А ты мне скажи, почему он дождя не посылал? Не мог, что ли? Как так? Все мог, а дождя капнуть, ну ни как. И ему человек нужен, чтоб возделывать? Ваня, ну ведь бред собачий. Если дождя не будет, то ты хоть завозделывайся, а ни хрена не вырастет. Он его что из праха лепил каналы рыть и воду ведрами таскать?! А бабу зачем из ребра клонировал? Прах кончился?

       − Я думаю, под «возделывать землю» имелось в виду что-то другое. Тут все зашифровано, тут многозначие.

       − Послушай, сиятельство, если хочешь спрятать – положи на самое видное место. Не верю я в шифры эти и толкование все от лукавого. Ты же сам говорил, что раньше официальный Ватикан даже запрещал читать Библию без священника католического. Это почему это? Чего это боялись? Что кто-то прочитает и поймет все прямо так, как и написано, без понтов шифрованных?

       − Да ты дослушай. Вот где он их поселил? Где рай создал? «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке», а где на востоке? Не очень понятно. Но вот дальше «10 Из Едема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки.
11 Имя одной Фисон: она обтекает всю землю Хавила, ту, где золото;
12 и золото той земли хорошее; там бдолах и камень оникс». Вот сразу и обозначение места, и цель – золото. И золото, заметь, хорошее.

    −  И к чему ты это? Опять про Аннунаков?              

    − А почему нет, Федор? Ведь тут все логично, и все укладывается.  Да, не доказано, но ведь есть теория, и не на пустом же месте. Я уверен – есть такая планета Небиру. И сдохнут они без нашего золота. Их озоновый слой крякнет, если не распылять постоянно необходимое количество золота в их атмосферу. Ну, это же физика и химия одновременно, и опытным путем доказано. Чего спорить?

    − Я, князь, не спорю, я думаю, что слишком уж у тебя все просто. По земному. У них там нехватка золота, прилетели, наклонировали местных под шахтеров, и давай ребята возделывайте землю и добывайте нам золотишко. И размножаться не забывайте, чтоб было кому возделывать. А чтоб размножаться вам нравилось, мы вам секс придумали. А начнете сильно гомосечить, мы вам потоп устроим или СПИДу насыпим по самые помидоры.  Вот я и спрашиваю – а куда первые делись, что по образу и подобию?

      − А налейте, Федор Иванович, по полной чаше. Выпью и скажу тогда. Стаканы доставай.

      Саше стало скучно. Подписать их в «downline» сегодня явно не светит, а время терять на пустословие он не привык. Тем более раз начались «стаканы» с ударением на последний слог, значит ребят понесет. А завтра вставать рано. У него наметились очередные клиенты, которым пора помогать. Перед сном следовало еще раз прослушать аудиозапись тренинга «как убеждать людей». Весь тренинг, в принципе, укладывался в простую армейскую мудрость: «Не можешь − научим, не хочешь − заставим».

        Уже закрывая дверь в спальню, он услышал:

       − А первые, Федя, это мы.                           

     Прослушав откровения очередного богатого эмвейца о том, как любого встречного потомка Адама можно подписать в «downline», он снял наушники, расправил кровать и открыл форточку. Спал Саша всегда со свежим воздухом. С улицы он услышал крик Федора:

      − Вешайтесь, Аннунаки!

      Потом завелась и отъехала машина князя. Ребята выезжали в люди.

                                             Часть 5.

         Ах, в какое время залетел Саня в ласковые руки эмвеевской мартышки! А время было – весна! Красивый Калифорнийский апрель. Незаметно проскочив дни рождения Ленина и Гитлера, Саша каждый день субботничал на благо ФРС. Не видя ярких красок весны, но чуя носом пряные запахи бесчисленных цветов, он, как мотылек, летал с митингов на семинары, с семинаров на встречи.  Мартышку звали Марта, не поверите, случайная прелесть попадания, и она подписала его в свой «downline». Теперь Саша должен быть обрасти своими даунами.

          Дело это, как ему объяснили, нехитрое. Ведь люди, готовы, они ждут помощи. Нужно только донести до них неразумных нехитрую доктрину системы. А чтоб донести, надо познакомиться. А чтоб познакомиться, надо завести разговор на общую тему. А чтоб найти общую тему, надо проявить искренний интерес, слышишь, Шарапов, искренний. Глеб Жеглов имел бы огромный «downline», родись он в другой стране и в другое время. А как понять, что человека интересует? Да нет ничего проще, Алекс, ступай в любой супермаркет, смотри, что люди покупают, и подсекай рывком.  И он пошел. В «Target», по иронии судьбы, название переводилось как – мишень. Огромный магазин, где продавалось все. То есть – абсолютно все. Обученный семинарами и возбужденный Мартой, он, закатав рукава, как немецко-фашистский захватчик, косил из «Шмайсера» очередями, не жалея ни баб, ни детей.

           В отделе рыболовных принадлежностей он рассказывал, как однажды поймал в Черном море огромного окуня. Слово «окунь» он запомнил по переведенной книге, а что там, в России, в морях реально ловится здесь мало кто знал. Окуня, так окуня. Саша привлекал внимание акцентом и размахом рук, показывая размер русского черноморского окуня. Люди верили. Россия страна большая, соответственно и окуни там − ни чета местным. В отделе для беременных он с пониманием говорил о токсикозе. В игрушках вспоминал огромные советские машинки из дерева и железа. Рядом с медикаментами болел так, что один раз чуть не вызвали скорую. Я еще раз напомню, Саша был человеком прямого действия. Всему чему его обучили, он верил. Вот только, когда после окуня, токсикоза и аспирина он переходил к Эмвэю все его новые друзья, рыбаки, мамаши, автомобилисты и прочая публика, разворачивались и уходили. Об этом тоже говорили на семинарах. Да будут уходить, да надо перебрать тонны руды! Не скисать Алекс! Это руда, еще немного, еще чуть-чуть, и заблестит, засверкает желтый метал реки Фисон! 

        Через неделю служба безопасности «Таргета» выставила Сашу за двери магазина. Перед этим его сфотографировали и повесили. Теперь он висел на стене с надписью о нежелательности его появления в данном супермаркете. Рядом с другого портрета ехидно лыбился лучший продавец месяца. Разные у людей судьбы. Разные. И следы их на земле непохожи. Хотя суть-то одна.

         Вынужден хотя бы схематично объяснить, наконец, систему торгово-финансовой структуры компании «Amway». Ну, основной принцип – халява, мы уже озвучили. В чем она состоит? Как долгие годы внушал Алекс своим подписантам, ничего продавать не надо. Надо помогать людям самим выбирать нужный им в повседневной жизни товар и покупать его как можно дешевле. Само собой, весь товар маркирован словом «Amway». Для этого необходимо подписать с компанией годовой договор стоимостью 150 долларов США. Теперь внимание: на момент подписания Сашей годового договора общее количество Эмвеевских подписантов равнялось приблизительно 2 000 000 человек, что суммарно давало владельцам 300 000 000$ чистого годового дохода, минус расходы на бумагу. Красавцы!!! Это не в двери стучать. А общий годовой оборот компании исчислялся уже миллиардами долларов. В принципе ничего нового. На верхушке пирамиды несколько толковых ребят ворочают миллиардами, а внизу носятся миллионы Алексов и рекрутируют следующие миллионы. Вопрос – а почему бегают эти миллионы энтузиастов? А потому, что всем им, якобы, светит тоже подпрыгнуть наверх и наблюдать, как уже под ними носятся миллионы подписанных муравьев и таскают съестное в муравейник, который не случайно строится в форме пирамиды.

         Карьерный рост эмвейца обозначается вехами, которые носят названия «Серебряный директор», «Золотой …», «Бриллиантовый …» и так далее. Чем выше рост, тем серьезней кличка, как в индейском племени. Чтобы достигнуть уровня золотого, бриллиантового нужно набрать определенное количество баллов. Обозначаются эти баллы буквами PV. А чтобы набрать эти Пи Ви необходимо не только подписать следующих оленей, но и купить или продать определенный набор эмвеевского товара. Ага, так значит торговать все-таки надо. Но тебя успокаивают, − не парься, главное – это подписать как можно больше людей. А там, как у того простого слесаря на сцене, у кого-нибудь из подписантов выстрелит даунлайн и как покатят продажи, ты даже и знать не будешь у кого, и сколько, но так как это твои олени, то тебе и будет падать постоянно проценты со всех их продаж и покупок. Вот она – халява. Все продумано. Ты же был на стадионе.  Живи, да грейся. 

      Но чтоб заскочить хотя бы на начальный уровень «Серебряного директора» у Саши подписантов сильно не хватало и вожделенные Пи Ви не набирались. Ничего. Есть у нас методы на Костю Сапрыкина. Можно подкупить малехо эмвеевского товарчика и счет пополнить. И завалил Саша Федин гараж туалетной бумагой, бытовой химией, зубной пастой, презервативами и жвачкой. Надо сказать, качества очень хренового. Бумага липла к заднице, а жвачка к зубам. Презервативы, на всякий случай, не трогали.

      Саше нужна была работа, срочно и много. Надо было покупать и подписывать, подписывать и покупать. Противоречие момента состояло в том, что чтобы покупать, надо работать и тратить время, но чтобы подписывать нужно тоже время и время свободное. И как это совместить? У Саши получалось. Впрочем, он мало спал.

      Один раз Александр нашел работу, которая полностью удовлетворяла всем требованиям новоявленного эмвейца. А дело было так.

      В США в то время началась очередная предвыборная компания. Боролись Буш и Гор. Начиналась всеамериканская вакханалия социологических опросов и предварительных голосований. В людных местах, как бельма на глазах, стояли столы демократов и республиканцев, где их приверженцы собирали подписи в поддержку своих кандидатов. Приверженцам платили по-разному. Республиканцы по доллару за подпись, демократы по десять долларов за час. Страна, как всегда, разделилась на два лагеря. И только Саша верный принципу невмешательства во внутренние дела иностранных государств, поступил, как и полагалось русскому бизнесмену. Он пошел к демократам и продался им за десять долларов в час, а потом пошел к республиканцам и продался им по доллару за подпись. Раскладной стол, выданный демократами, ушел в Федин гараж, а стол республиканцев он установил у входа в «Таргет». Вовнутрь ему было нельзя, а снаружи, пожалуйста. Бланки демократов он сразу заныкал в портфель и стал подписывать по доллару за штуку республиканцев. Красавец! Только наш человек мог додуматься за деньги одной партии агитировать за другую. Двойной навар. Потом весь навар улетал в коммерческие лапы Эмвея, а Саша копил Пи Ви, и плевал со своего стула на судьбу и Гора и Буша младшего. Был бы старший, плюнул бы и на него. Общались с ним охотно и за несколько дней до катастрофы, он заманил в свое стадо трех оленей-республиканцев и одного демократа. Не работа, а мечта. Малина. Через неделю его стали узнавать и интересоваться здоровьем. Кофе из «Таргета» ему носил охранник, который его фотографировал. В свободное время Саша ему рассказывал о своем анапском опыте с Машкой и Гошей. В обеденное время приезжала Марта, кормила его сэндвичем вдохновляла и радовалась успехам. Он убедил ее голосовать за Буша и заработал доллар. На следующий день Марта привела человек десять, и Саша наварил на Буше младшем еще червонец. В сутки он зарабатывал почти 200 баксов, по стошке с партии. Сашины Пи Ви росли параллельно с шансами республиканцев. Потом, когда голоса избирателей пересчитывались вручную, я точно знал, кто определил выбор страны и внешнеполитический курс США на последующие восемь лет. Да, да ребята, война в Ираке целиком на совести Александра. Буш младший стал президентом, а Саша «Серебряным Директором». Он мог бы стать и золотым, но вмешалась судьба в виде электората демократов. Иммиграция всегда голосовала за демократическую партию и легальная, и нелегальная. Нет, его аферу не раскусили. Кирдык пришел со стороны, откуда не ждали.

          Два нелегала мексиканца решили грабануть инкассаторскую машину. Каждый вечер инкассаторы объезжали всю плазу, и конечной точкой был «Таргет», находившийся последним магазином в ряду. Грабители были и будут всегда. Умные грабители возглавляют банки, глупые бегают с пистолетами. Tе, что с пистолетами всегда пытаются ограбить тех, которые умные.  Что интересно, ребята с пистолетами заслуженно пользуются популярностью и любовью всех народов. Еще бы, их кумиры грабят тех, кто грабит их. В девятнадцатом веке было модно грабить поезда. Там всегда был почтовый вагон, где перевозили деньги. В США до сих пор убийство почтальона – федеральное преступление. И до сих пор почтальон имеет право на ношение оружия. Почтовые вагоны уже не перевозят наличность, но привычка грабить что-то движимое с деньгами осталась. Напа, городок, где жили Федор и Саша, был городком маленьким, в основном белым и, следовательно, не шибко криминальным. Экипаж инкассаторской машины состоял из двух человек. Водитель и, собственно, сам инкассатор. За долгие годы работы в тихом, законопослушном городке ребята расслабились, бдительность притупилась. До сих пор непонятно как мексиканцы туда заскочили и заблокировались, а весь экипаж оказался на улице перед «Таргетом». Непонятно даже зачем они туда заскочили. Ограбления инкассаторской машины всегда строились на том, чтобы выхватить из машины мешки с деньгами и уматать на собственном транспорте. Сама машина легко блокируется при попытке захвата, как изнутри, так и снаружи. А, впрочем, мы уже упоминали об умственных способностях грабителей с пистолетами. Будь они поумнее – сидели бы в офисе, а деньги им привозили этими самыми машинами и складывали мешками к ногам.

        Итак, два мекса с пистолетами в машине, два америкоса тоже с пистолетами снаружи. Машина бронирована и заблокирована. Дальше все как в кино. Налетели копы с мигалками, окружили инкассаторский броневик и застыли в патовой ситуации. И так же как в кино, между двумя противостоящими силами должен появиться какой-нибудь обалдуй, типа Пьера Ришара, который никому там не в радость, но на ситуацию влияет. Судьба выбрала Сашу. Когда засиренили полицейские машины, а потом прозвучали выстрелы, толпа на площадке перед «Таргетом» кинулась врассыпную и столик вместе с Алексом опрокинула. Рассыпались бюллетени республиканцев, уже подписанные и, соответственно стоившие по доллару за штуку. В то время, когда толпа избирателей и налогоплательщиков металась по площадке перед входом, под вой сирен, крики и выстрелы полицейских, беспартийный Саша ползал по асфальту и собирал свои доллары. Когда началась бесполезная перестрелка между броневиком и копами, Алекс собрал все анкеты и лег на асфальт, закрыв их грудью. Площадка к тому времени опустела, и он остался один на линии огня, ровно посередине между стрелявшими. Редкий случай, когда героями становятся из жадности. По законам жанра подоспели телевизионщики и, удобно расположившись на крышах минивэнов, принялись снимать и комментировать происходящее. И опять в центре кадра оказался наш герой, сильно похожий на труп с поджатыми под себя руками. Стрельба прекратилась. Полицейские стали убеждать захватчиков если не сдаться, то хотя бы дать медикам возможность оказать помощь пострадавшему.  Бандитам лишняя мокруха тоже ни к чему, они согласились. И тут случилось совсем неожиданное. Саша ожил, сел на копчик и стал пересчитывать бюллетени в полной, почти звенящей тишине. Никто ничего не понимал. Сотни очевидцев и миллионы телезрителей молча смотрели, как оживший труп, спокойно пересчитал какие-то бумаги, потом встал и пошел к заблокированной инкассаторской машине. Один, без оружия. Под передним колесом машины лежала пачка подотчетных бюллетеней, которые необходимо было сдать работодателям. Саша все-таки был музыкантом и потому человеком, хоть немного театральным. Забрав бюллетени, он поклонился, сделал дирижерский жест, мол, продолжайте, и вышел за ленту оцепления. Успех невероятный. А когда вслед за Сашей, вышли и сдались грабители, восторг нации достиг апогея. Толпа аплодировала, люди у экранов плакали и обнимались. А герой исчез. Не из скромности, господа, нет, опять-таки из жадности. Быстро сообразив, что если афера откроется, то ему не заплатят ни демократы, ни республиканцы, Саша сделал ноги.

         Да, он жалел потом. Вечером, в узком семейном кругу, с Ником, Федором и князем, после второй бутылки водки, ему вдолбили, что став популярным человеком, он на одних интервью заработал бы больше, чем Буш, став президентом. Но поезд ушел, догонять нет смысла. Пей, бедолага, пей и под пули больше не лезь. Живи и копи оленей.

                                         Часть 6.

«Не позволяй душе лениться,

   Чтоб в ступе воду не толочь…»

                                Часть 7.

 «Душа обязана трудиться

   И день и ночь, и день и ночь ».

                                 Часть 8.

         Посвятив две полнокровные части книги лирическому отступлению о душе, можно с ней легкой вернуться и к людям. Люди очень многое делают ртом. Они им пьют, едят, говорят, целуются, даже не рискну перечислить все, что они им делают. Плюют, например. Глазами они видят, ушами слышат, мозгом думают и мечтают. А сердце болит за все, что они видят и слышат. Но больше всего оно болит от того, что они думают и мечтают. Мечта, обработанная мозгом, становится целью. Цель обрастает планами. Для исполнения планов мозг отдает приказы двигательному аппарату, в нужное время подключает слух, зрение и вербальные функции. И поскакала метамашинка. А куда машинка поскакала? В девяти случаях из десяти она поскакала зарабатывать. 

       Как, когда человек, созданный Богом по образу и подобию своему, превратился в эту машинку?! Неужели можно хоть на секунду подумать, что в самом Боге заложена даже микро-маленькая частичка этой машинки, подобие которой мы вырастили в себе и дали собой завладеть?! Нет! Не верю! Никогда не поверю! И проверяю остаток на банковской карточке! И с ума схожу, когда там ноль или минус, и трепещу от неизвестности! И какое-то время бываю спокоен, когда там много. Там никогда не бывает достаточно для полного спокойствия, не говоря уже о счастье.

      Мечта никогда не должна исполняться. Материализованная мечта, как минимум приносит разочарование, как максимум суицид.

                                            *******

      В этот вечер четверо мужчин напились крепко. Сначала много смеялись. Переключали телевизор с канала на канал и в сотый раз ржали над распластанным по асфальту Алексом, вставали и аплодировали его театральному уходу. Даже, нарушив традицию, поднимали тосты. Потом опьянев, пели. Федор взял гитару, Саша сел за рояль. Пели русское протяжное, хором. Ник словa знал, но не пел, а просто умилялся. С возрастом он стал слезлив. Николас родился в Китае, в Харбине. Ходил в русскую школу для мальчиков, а затем в гимназию. Родные называли его Ника, так последняя императрица называла царя Николая Второго. Тоже последнего. Когда закончилась война, они всей семьей переехали в штаты. Для него эти ребята, приехавшие из загадочной страны предков, были и близки, и непонятны. Маме исполнилось всего два года, когда семья сбежала от ужасов революции. Мама была строга, большевиков ненавидела ежедневно, как будто они жили по соседству и много не рассказывала. Замуж она вышла там же в Харбине, за русского эмигранта, в прошлом марксиста-теоретика. Он и стал папой Ника. Как только Ника научился читать, папа подсунул ему «Капитал» Маркса, вместо букваря, а затем труды философа-анархиста Кропоткина, одного из немногих, которых пожалел Ленин специальным декретом. Бабушка рассказывала много и путано. В детской Никовской головке красоты их фамильного имения перемешались с кровавым ужасом большевицкого нашествия и непонятной теорией прибавочной стоимости. Что интересно позже он уже сам увлекся марксистским учением и правдами неправдами доставал труды Ленина, а позже и Сталина, и сильно пытался вникнуть. Все его знания о России и СССР были знаниями широкими, твёрдыми, но книжными. Россия – живая, огромная, красивая, кровавая пришла в его жизнь с этими парнями. И он жадно изучал их и через них новую Россию. Князь Ванечка, тоже никогда не был в России, но тоже много знал из книг. Читал он преимущественно русскую классику. В его манерах, разговоре и облике Ник угадывал всю династию старинного рода князей Щербацких. Иногда глядя на аристократическое лицо князя, слушая его, немного нарочитую правильную речь, речь интеллигента, он явственно понимал, что в любой момент, в других, более жестких обстоятельствах, князь убьет человека легко.  Выхватит кинжал и убьет, как убивали его далекие предки. И вытрет кровь о плащ врага. Он наблюдал бешеные запои Федора, вплоть до потери им человеческого облика. Удивлялся неподъемной работоспособности Александра и где-то в глубине расколотого эмигрантского сознания понимал, что вся эта троица – всего лишь грани, какого-то одного огромного существа, живущего по другим законам, вернее вне всяких законов. У них есть свои, неведомые правила и он, Ник, эти правила знает, но сам он этими правилами не живёт и жить не может, при всём желании. Они же эти правила не знают, но ими и живут. Правила эти в крови, в ДНК и они следуют им, и если надо жизнь положат. Он видел, как любят жизнь его юные русские друзья и как не дорожат ей. Николас любил их и за них переживал.

       Во всякой русской пьянке есть время активное, безумное и время философское, время беседы. В период активности друзья пели, звонили девкам и сожгли эмвэевские новогодние петарды, которые Саша купил в мае, ради добавочных Пи Ви. Саша пытался возражать, он их в мае купил со скидкой, чтоб потом в декабре впихнуть какому-нибудь оленю в даунлайн подороже, и заработать еще Пи Ви.  Но «серебряного директора» привязали скотчем к креслу, кресло вытащили во внутренний дворик и на глазах запустили в воздух дорогую эмвэевскую продукцию. Ник тоже принял посильное участие. Он стоял рядом с Сашей и участливо гладил его по голове. И даже добавил толику незамысловатого американского юмора. Периодически он отрывал скотч ото рта страдальца и вливал «Scotch» внутрь. В конце концов, дергаться Алекс перестал и начал получать удовольствие. В общем, было весело. Понимая, что соседи настучат обязательно, быстренько вернулись в дом, погасили свет и тихо отсиделись в катакомбах. Полицейская машина появилась почти сразу, как вырубили свет. Двое копов походили перед домом, постучали в дверь, громко поговорили друг с другом и тихо уехали.

       В гараже был еще ящик эмвэевских презервативов, но ребята, слава богу, нормальные, как с ними развлечься не придумали и гандоны выжили. Ник сходил во дворик и отвязал Сашу. Разожгли камин, накрыли журнальный столик и уютно расположились в креслах и на диване. Ночь перед рассветом – время мистическое, у самого краешка. Да еще огонь в камине и алкоголь в крови. Незаметно появился Чертушка, сел на барную стойку, взял бокал и ножки свесил. Никто, кроме Федора, его не заметил. Теперь их стало шестеро, четыре человека, черт и водка.  Прекрасная компания, великолепное время.

      − Саня, а тебе зачем столько денег много? – спросил Федор.

      − Я хочу Новый Год встретить на Эйфелевой башне. Приглашу вас всех, всю твою компанию, Федя, и подарю каждой бабе по норковой шубе, а мужику по «Мерседесу».

       − А у меня есть «Мерседес», − вмешался князь.

       − Тогда шубу.

       − Не е