Прощайте, сладкие туманы

Прочитали 68
18+

Каждый из нас — заключенный в своей тюремной камере представлений и взглядов на мир, ее решетки на окнах — фильтры, через которые в камеру нашей души проникает слабый свет со свободы. Свободы быть открытым миру и людям, свободы понимания того, что каждый из нас — часть большой Души Мира, и судьба каждого хотя и уникальна, но является гранью спрятанного в руде алмаза, который предстоит еще отточить и отполировать. Невозможно сделать это самостоятельно, как невозможно убежать из тюрьмы. Но те единицы, вырвавшиеся на свободу благодаря усилиям как узников, так и свободных, волей-неволей открывают нам свой уникальный способ и план побега. Да, мы, пока еще оставшиеся в заключении, не можем воспользоваться тем же ходом и планом, что и сбежавший, но можем отломать хотя бы камушек в нашей камере их примером. Не пытайтесь повторить или следовать их пути — ваш путь уникален. Главный инструмент, что вы должны использовать для выхода на свободу — это перенять их веру, навыки и знания, которые помогут вам сделать ваш личный путь-ключ к свободе. Путей-ключей столько же, сколько и людей, а вот станков для ключей и самых мастеров немного. Не попадайтесь на дешевые варианты, стоящие мастера берут хоть и дорого и не обязательно деньгами, но за тот путь-ключ, который открывает настоящие и вечные ценности, как дар свободных!

Я из тех воспитателей в детской колонии, о которых выпущенные по прошествии своего срока заключения ребята с теплом отзываются в присылаемых ими открытках и письмах из свободы. Вот Виталик наконец-то устроился работать в магазин сувениров, о котором так долго мечтал, находясь в заключении с десяти лет до своего совершеннолетия. Егор же стал водителем большого грузовика, и теперь разъезжает по родной Украине вдоль и поперек. Вчера, кстати, он прислал яркую фотографию рассвета с озера в Винницкой области — его с девушкой кто-то сфотографировал в таком ракурсе, где солнце лучами словно пробирается через их сложенные в сердечко руки. Я желаю им в ответном письме счастья, верности и вечной любви друг к другу, несмотря ни на что, потому что в наше неспокойное и трудное кризисное время так мало людей способны понять, что счастье заключается вот в таких простых мелочах…

Но моя история об одном удивительном мальчике, который попал в нашу колонию №64 в районе промузла Затурино, что на втором километре автодороги Полтава — Котельва. Был он круглой сиротой в возрасте двенадцати лет. Отец с матерью развелся, когда Серёжке Соколенко было всего семь лет, а вскоре зимой умер от болезни почек. Поэтому Серёжа смутно помнил отца и мало о нем рассказывал. Больше он знал о матери, но и та умерла, когда ему было всего девять.

Впервые увидев Серёжу, я было подумал, что никогда еще не встречал более отвратительного и гнусного ребенка, но когда я познакомился с ним поближе и узнал детали его биографии, я немного пришел в себя и успокоился, потому что глубоко убежден: нет ничего невозможного и верю в то, что в каждом человеке есть зерно прекрасного, живого, теплого чувства под именем любовь, пускай оно и глубоко спрятано. Но сначала наше знакомство показалось мне большой проблемой, словно я встретил черную дыру, которая поедала всю мою энергию, так что домой к жене и детям я приходил весь обесточенный. Так длилось около трех месяцев и я даже уже подумывал перевестись на другую работу в другое место, потому что моя жизнь стала сильно невыносимой рядом с этим «славным» малым. Я проходил очень осторожно и с легкой дрожью возле камеры, где обитал Сёрежа вместе с другими трудными детьми, и, признаться, прежде чем войти в нее, не раз и не два рисовал себе самые страшные картины возможного морального, а возможно и физического насилия надо мной. Неважно, что у меня был опыт занятий по дзюдо, потому что борьба по правилам с соперниками, понимающими что можно, а чего нельзя — это одно, а вот поединок с ребятами, на воспитание которых повлияла улица и которые долго жили по её понятиям, это совсем другое…

— И куда же вы желаете перевестись работать, Алексей? — спрашивал у меня начальник воспитательной колонии, когда я наконец-то добрался в его кабинет.

— Не могу я больше терпеть эти выходки ребят, Георгий Михайлович, не могу. У меня уже кончается вера в ребят, а наиболее в этого Соколенко. Сказать, что он очень трудный ребенок, это вообще ничего не сказать. Вы знаете, что на днях он придумал?

Георгий Михайлович снял свои очки и тщательно их протер платочком, затем опять надел, поправил их положение на носу, так чтобы удобнее было меня разглядывать. Немного опустил голову и выразительно посмотрел с сочувствием в мою сторону. На лице читалось его глубокое уважение к моему труду педагога, пускай даже и самого неопытного в этом заведении. Это чуточку прибавило мне сил, помогло внутренне собраться и мысленно я даже начал винить себя, что так смалодушничал и как мямля пришел жаловаться на ребят, которые младше меня в два раза по возрасту. Но возраст, за время моей работы в колонии, я четко понял — вещь очень относительная и это не я учу, как жить правильно, а мои подопечные подсказывают и учат, как к ним относиться лучше, чем я могу. Каждый из них не просто нуждался в матери, которую рано потерял и от которой недополучил любви, но и более того в отце, которым я хотя и стал формально, имея своих детей, но не стал им еще морально, психологически и душевно.

Работал я в колонии психологом. Сам судимый по малолетке в 15 лет за воровство, я еле выбрался на волю живым, когда мне почти стукнуло 17. Казалось бы, всего два года провел в тюрьме, но для меня те два года тогда, на заре моей глупой безрассудной юности, показались целой вечностью. Каждое утро в первые полгода я думал о суициде; меня охватило тяжелое заболевание, как это выразиться поточнее, чтобы вы, читая, поняли? Если вы хотя бы раз в жизни ощущали, что такое уныние, вы, думаю, меня поймете.

Меня опустили в первый же день, как только я попал в камеру №11, так что с тех пор я не люблю не только число одиннадцать, но и вообще все, что хоть как-то напоминает мне о том травмирующем времени. С тех пор, как я освободился, я панически боюсь узких помещений, тем более с незнакомыми мне людьми. Если боязнь тесных помещений имеет в психологии определение как клаустрофобия, то боязнь людей называется антропофобией. Но это сейчас, да и то не всегда и не со всеми я могу себе позволить так выражаться. Тюрьма научила меня, как говорят пацаны, «отвечать за базар» и «держать мазу» (защищать интересы братанов в колонии). Как же так получилось, что после освобождения я пошел учиться в колледж на психолога, да еще и на работу в тюрьму попросился (и приняли!), хотя должен был бы бежать от нее как от огня? Я расскажу об этом попозже, а сейчас дам свою характеристику, кто я по воровским понятиям.

Как это быть опущенным? Я вам расскажу. Сядь мой читатель поудобнее и желательно отложи все свои дела, в том числе, и особенно, не рекомендую тебе что-либо кушать во время чтения, дабы не вызвать у себя желание блевать. Готово? Ну тогда, поехали.

21.06.2021
Иван Ярмолюк


Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть