(*)

Очень трудно было не рассмеяться. Это было неуместно, но смех рвался наружу, и я подозревала, что это просто истерика проступает с ним. Но надо было держаться. Ещё не время будить в себе море.

–Царевна, – голос Герарда подрагивал от волнения. Он предлагал мне мятеж, предлагал свергнуть моего старшего брата Сигера, нарекшего себя новым Морским Царём, демонстрировал веру и преданность мне, и даже намекал, мол, не странно ли умер Морской Царь? Не рано ли? Не жутко ли?

            Странно и жутко. Просто мой брат оказался подлее меня. Пока я потихоньку отрекала от подножия отцовского трона множество своих братьев и сестёр, Сигер заключил союз с одной из наших пленниц – мятежной ведьмой Калипсо. Он ей свободу, когда успокоится море, а она ему трон.

            Вот только море не успокоится. Я – дочь Морского Царя, море во мне и я его знаю. Странно, что Сигер не знает его. От одной ведь воды мы идём!

–Царевна, надо действовать. Не бойтесь, Совет будет за вас, – у Герарда возвышенно-тревожный вид, кажется, убей его сейчас и он будет счастлив – это будет ему доказательством его значимости.

            Я не боюсь, Герард. Я знаю, ты был при Совете моего отца, занимался внешними водами, перехватывая управление между нами. Я не боюсь, Герард, моё молчание продиктовано не страхом, а искренним недоумением – неужели они ждут, что я всерьёз соглашусь столь быстро?

            Трон мой! И море кровит в моей душе, требуя кары для подлеца-брата. Но я не идиотка, чтобы вступить в открытую битву. Если я это сделаю, вы также сможете назвать меня захватчицей и узурпатором, мятежницей и предательницей, едва я начну действовать не по вашей воле, мои дорогие союзники!

            А я начну, потому что никто не укажет морю как ему себя держать.

            А я начну, Герард, Симон, Осберт… вы все были советниками при  моём отце. И вы все присягнули моему брату, и тут же стоите, коситесь на меня, ждёте моего мятежа, желаете прочесть мой гнев?

            Если да – утопитесь лучше. Вы ничего не поняли.

            Я буду держаться. Я буду делать вид, что пошла на сговор с Сигером. Я буду притворяться подавленной и задумчивой, я буду показывать вам скорбь о моём отце – вашем, на минуту, Царе, но на деле у меня нет времени поддаваться скорби.

            Я буду нести на себе прежнюю печать горя, буду кивать даже одному из братьев, презренному полукровке Бардо, который также трогательно призывает меня к действию. И другие…

            Ничего, ничего. Кому-то я говорю об откровенном отказе. Кому-то обещаю действовать, но после, после, когда удостоверюсь в безопасности всех.

            Нет, на всех мне, конечно, плевать. Мне плевать на всех, кроме себя. Но как же благородно выглядит моё смирение! Мол, ради вас, дорогие, я склоняю голову и не иду против.

            Все любят чужое благородство. Я думаю оно для того и было изобретено, чтобы друг перед другом красоваться да в интриги вплетать, дескать, я благороднее и я заслуживаю, я готовлюсь к жертве, а ты?

–Совет может гарантировать безопасность моим братьям и сёстрам? – мне смешно, смешно с наивности Герарда. Ох, Океан, ну сколько лет ты держишь подле себя такого слугу и всё равно он наивен!

            А Герард совсем потерялся в моих словах. Безопасность братьев и сестёр? Что. и того полукровки Бардо? Всех?

            Не всех, конечно, все ни одной добродетели не нужны. Но я же не могу во время пира перечислять кто мне полезен, а кто нет?  Сигер заметит. Он уже, хоть и на главном месте, а всё равно не пьянеет, поглядывает по сторонам – сократилось число сторонников, да и Алана, сестрица наша младшая, хоть на подъём легка, а тут в твёрдость: не царь ты, Сигер!

            Даже я подивилась. Ну где же гибкость твоя, Алана? Ты же вода, а не камень. Вода, ежели препятствие какое обнаружит, так изогнётся. А ты в отказ! Вот и держит Сигер её в темнице.

–Вот и ступайте тогда прочь, – я добавляю в голос свою часть власти. Пусть я трижды слаба, но я царевна, а он кто?

            Пена морская, случайным образом в советника сложенная!

            Герард подавленно уползает. Мне смешно. Мне кажется, они не понимают, что мой брат Сигер давно уже не простой юнец, и если он обошёл меня и нашёл способ занять трон, то я должна быть ещё осторожнее. А вы, дорогие друзья, предлагаете мне выступить открыто!

            И чего вы добьётесь? В лучшем случае – войны внутренней, что море разорвёт на части. В худшем – просто бойню, это ведь на словах вы все герои, готовые хоть сейчас против Сигера идти, а если до дела дойдёт? Часть решит выждать – это как закон, посмотреть, на чьей стороне сила; ещё часть будет просто играть в обе стороны, чтобы при случае остаться в выигрыше; ну а кто-то решит, что присяга важнее, и будет прав.

            Потому что присяга Сигеру принесена. И даже я склонила голову, а теперь, задайся мятеж – я предатель? Нет уж, история меня так не умоет. Я подожду её перемен.

–Славься, Морской Царь! – за столом грохот, кто-то решает выслужиться, и поднимает кубок.

            Сигер улыбается, почти что виновато, но я ему не верю. Он не смущён. Он играет на публику. Но публика ревёт, приветствует.

            Я знаю, что Сигер ищет взглядом меня, хочет посмотреть на мою реакцию, он – один из тех немногих, кто знает, что я на самом деле из себя представляю. Мы вместе с ним змеями выскальзывали у трона отцовского, отодвигали своих же братьев и сестёр, подальше-подальше, кого в ссылку дальних вод, а кого-то…

            Я вздрагиваю, вроде бы случайно, растерянно и запоздало улыбаюсь, нарочно обливаюсь вином из синих водорослей, но не смотрю на брата.

            Змеи царские видят всё. И что видят сейчас они? Молодая Царевна – дочь Морского Царя – растеряна и держит траур. Тут Сигер бессилен. Он требовал, чтобы я пришла, чтобы продемонстрировала своё согласие с его властью, но он не учёл, что и прийти можно по-разному. Он сам разодет по-царски, а я – его сестра, в подчёркнуто строгом тёмном платье. На мне нет украшений, ни одного кулона, ни одной ракушки, ни браслета, и волосы свободно рассыпаны, без причёски, без убора.

            Я держу траур. Пока мой брат занимает трон и принимает почести, которых не заслуживает, я держу траур. У нас один отец, но вы видите, сами видите какой он и какая я.

            Сигер никогда не стремился понять слуг. Он всегда был умён, но направлял ум свой не в ту сторону. Запомнить имена хотя бы ближайших слуг – выше его сил. А я другая. Я давно приветлива со всеми, я всегда стараюсь всех помнить, я, в конце концов, справляюсь об их делах.

            Я не переломлюсь, а плюсы себе соберу. Купить любовь, привязанность легко – но всегда найдётся тот, кто перекупит. А я по-другому попробую, авось и выплыву.

–За Царя Морского! – ещё один пожелал выслужиться. Снова грохот.

–Дозволь, брат, и мне тебя восславить! – мой голос тих, но грохот стихает. Я поднимаюсь со своего места и краем глаза вижу, как бледнеет Сигер – он не идиот, но труслива его мысль, и кажется ему, что я сейчас его буду обвинять.

            Ведь я всё знаю про его сговор с ведьмой!

            Но я не просто так сказала «дозволь, брат». Первое слово подчёркивает моё смирение – я же прошу разрешения, вы чего? Второе слово – ты хоть Царь, но ты мне брат, и этот факт ничего не изменит!

–Ты занял престол нашего Отца, и бремя царства лежит на твоих плечах, – мой голос тих, но никто не оборвёт его звучания. Сигер сидит прямо, корона на нём держится крепко, но он напряжён. Ещё бы, ведь я издеваюсь. – Тяжёлое бремя выпало на наш век, и нужно много мужества и храбрости, много чести и много изворотливой хитрости, чтобы преодолеть препятствия.

            Это обо мне и о тебе. Ты, братец, моё препятствие.

–И я надеюсь на верность и справедливость, которая обязательно восторжествует и поможет преодолеть все тяготы.

            Это уже обо мне, ну и обо всех тех, кто поглядывает на меня, прикидывает и видит во мне готовящийся мятеж.

–Славься, Морское Царство! – не ты, Сигер. Не отец наш, который не мог внести разбора между детьми, а Царство, за которое я всё море разбавлю кровью, если будет нужно.

            У Сигера нет выбора. Царь не может не выпить за Царство.  А если пьёт Царь, пьют и подданные его.

–Прекрасные слова, сестра! – Сигер даже выдвигается из-за своего места и идёт ко мне. В глазах его – зеленых, оскверненных магией Калипсо, плещет злость. – Прекрасные слова…

            На глазах пиршественного зала происходит трогательное объятие – Царь обнимает сестру свою, и от нежности момента слёзы проступают на глазах её, – так сказал бы какой-нибудь романтик, далёкий от двора.

–Только попробуй, – угрожающе напоминает мне Сигер, незаметно для других стискивая моё запястье до боли, – убью!

            И вот это правда. Боль – это ничего, хорошо, если он сдавит ещё сильнее, чтобы остался синяк.

            Сигер отпускает меня, улыбается тепло-тепло, как союзнице, идёт к себе. Но я знаю своего брата, я вижу в движениях его едва проклюнувшуюся скованность – бойся меня, братец! Народ любит меня, так просто ты меня не убьёшь и в клети не посадишь! Бойся меня, тебе всё равно нужно время, выждать нужно, ведь смерть царевны Эвы вызовет много вопросов, вскипит море, подозревая тебя отчётливо в преступлениях, а ты этого не хочешь.

            Терпи, Сигер, мои насмешки. А я буду собирать силу.

***

            Алану я не выношу. Она вся такая лёгкая, вся на песнях и плясках – никакой серьёзности, никакой дальновидности! Но иногда она меня удивляет. Вот и сейчас не явилась на пир, осталась запертой, хотя стоило ей сказать что Сигер – Царь, и вот свобода.

            Но упёрлась!

–К царевне Алане! – рявкаю я, когда стража пытается остановить меня. В моих руках тарелка с её любимыми жемчужинками-пирожными.

            Я не выношу Алану, но навестить её сейчас – полезно. Слухи пойдут быстро, ведь это же так чудесно и благородно: старшая царевна Эва жалеет младшую царевну Алану, а злой брат Сигер…

            Да и удивляет она меня, удивляет! Не ждала я от неё твёрдости!

–Эва! – она рада мне. Пока она обнимает меня тонкими, никогда не знавшими меча руками, я успеваю заметить её растрёпанный, совершенно не царский вид. Да и лицо – распухшее от слёз, и глаза ярко-синие – блестят от слёз.

–Это тебе, – ставлю тарелку на кровать, места иного просто нет – стол в каких-то ниточках и ракушечках, в мелких коралловых жемчужинках и цветном песке, да в стеклянных фигурках. Иногда я забываю какое она дитя, может быть от того она так весела и беззаботна была? Я-то всё детство своё очернила борьбой, предвестием интриг, а она?..

–Спасибо, – Алана только взгляд бросает и тут же отворачивается от тарелки, смотрит на меня.

–Склони голову, – советую я, моя совесть требует, чтобы я так сказала ей. Ну в самом деле, Океан, что же делается? Я сильная, я могу за себя постоять, если и проиграю, то так, что море вскипит напоследок, а она?

–Он не Царь, – Алана возражает, её возражение категорично.

–Пусть так, но он на троне Морского Царя, и это надо учесть, Алана. К чему твой мятеж? К чему твоё откровенное презрение?

            Океан, почему я должна объяснять всем, что надо быть умнее, хитрее, осторожнее? Ну есть же очевидные вещи!

–Потому что он ненастоящий Царь! Я чувствую сердцем – он сделал что-то…что-то такое…

            Слёзы блестят в Аланы в глазах. Она не плачет, старается держаться при мне – маленькая, суровая царевна, легкомысленная и слабая! Что ты можешь против других? Да, конечно, ты чуешь дурное – это всякий брат или сестра чует – но в тебе, быть может, больше моря, чем я видела?

            Оно кровит, я знаю. Оно требует мятежа и кары отцеубийце и узурпатору трона. Но море не правит, правит тот, в ком живёт море. Само море не носит корону, но я свою должна буду сдержать.

–Это не так, Алана, – я говорю строго, словно она виновата в какой-то проделке, – народ признал его. Я признала его.

            Я не люблю Алану. Я вообще никого не люблю – только море, но Алана всегда тянется ко мне, и потому я прихожу к этому аргументу, продавливая её непокорность. Даже я, Алана, склонилась! А ты?

            Я поступаю так не из добродетели, вернее, во мне есть шип жалости к ней, но больше всё-таки расчёта – мне нужны любые союзники, никогда не знаешь заранее откуда придёт нужная помощь и откуда вылезет новый враг.

–Ну и дура, – бурчит Алана, и я цепенею.

            Вот тебе и щукин день! Это кто же тебя научил? Ладно я – я в оружейной как у себя дома в детстве была, да и тренировки посещала – с мечом  училась управляться, да и в битвах бывала, но ты-то куда?

            Доплыли.

–Ладно, поговорим как подобает, – соглашаюсь я, – я тоже против. Я против него, слышишь? Но что я сейчас могу? У него пока сторонников больше, чем у меня. Надо ждать.

            Алана слышит, но не реагирует. Море в ней кипит, противится перемирию. Море не знает мира, оно ведает войну.

            А ещё смерть.

–Знаешь, Эва, я его, наверное, убью, – вдруг говорит Алана, поднимая глаза. В ней уже нет жемчужной легкомысленности и тонкого перезвона почти русалочьих песен. В ней только мрачность, которая так отвратительно не идёт её мягким, ещё совсем юным чертам.

             Я молчу, пытаясь понять насколько мне выгодно это. Нет, само собой, Сигер даже пьяный отобьётся от Аланы влёгкую, но сама попытка…

            Она мне выгодна или нет?

–Что ты такое говоришь? – пожалуй, всё-таки выгодна. Если Алана совершит на него покушение, то тогда либо Сигер станет применять более жёсткие меры к потенциальным заговорщикам, чем привлечёт на мою сторону больше симпатии, либо он и вовсе накажет её или убьёт, чем опять же себя загонит в ловушку и привлечёт на мою сторону больше симпатии, да ещё и повод даст: возмездие, месть за сестру.

–Убью, – упрямится Алана, и я пытаюсь понять почему её море не огибает камни, а точит их. – Он обещал прийти после пира. Я уже приготовила нож…

            Она поднимает одну из юбок платья, и я вижу тонкий нож. Ну да, конечно, таким убьёшь! Это же нож для самих пирожных, которые, как известно, куда прочнее, чем плоть!

            Тьфу! Надо было не мелочиться и отдать Алану на обучение мечному делу, пусть не было бы у неё успеха, но хотя бы что-то она бы умела! А то с ножом для пирожных против Сигера – это, конечно, угроза! Ну не свой же нож ей оставлять?

–Это предательство, мятеж и измена, – напоминаю я, мысленно желая ушедшему пеной морской отцу вечного скитания в Океане. Пусть не знает он покоя – раз допустил такое, пусть вечность его треплет вечный шторм!

–Пусть, – бурчит Алана.

            Она не знает смерти, она не знает морской пены, она и крови не ведала. Море впервые даёт о себе знать в её душе, впервые оно не ласковое, а штормовое, грозное.

–Ну и дура, – я отвечаю ей в тон, – ничего не добьёшься, ничего у тебя не получится, зато сгинешь. И ничего никому не докажешь!

–Зато я хотя бы что-то делаю, а не жду спасения! – Алана огрызается. Щукин день, у нас дитя испортилось! Оно стало у нас хамить.

            И я не жду спасения. Я творю его для себя чужими руками, но руки, знаете ли, надо ещё направить! И при этом делать вид, что это желание этих рук, а не моё, что это они меня тянут из плена, а я, в общем-то, и сгинуть в нём готова ради общего блага и по воле Царства.

–Ешь пирожные, они свежие, – я поднимаюсь, у меня больше нет интереса к Алане. Чем такой союзник – лучше без союзника вовсе. Пользы – пшик, а упрямства целая чаша!

–Эва, – она окликает меня у самой двери, – можно тебя попросить?

            Ну не знаю – не люблю я идиотские, внезапные просьбы! Но да ладно, посмотрим, чем ты меня сможешь удивить!

–О чём, Алана? – самое главное, это правильно выбрать тон. Он не должен быть слишком мягким и жёстким, чужим тоже. Это должен быть тихий, уставший, но всё-таки строгий голос.

–Если я всё же умру, если придёт мой срок в морскую пену идти…– у Аланы дрожит голос, но она слишком долго несла в себе эту мысль, чтобы теперь отказаться от неё, хотя вслух она звучит совсем иначе, чем в её сознании, – ты попроси, пожалуйста, чтобы меня нарядили не в бежевое платье, а в голубое. Пене всё равно, а голубое такое красивое!

            Нужно выдержать, нужно.  Я царевна, я на опасной дороге, но я всё же не выдерживаю и оборачиваюсь, в глазах что-то покалывает, непривычное и непонятное…

            Алана стоит у кровати, в её руках свёрток. Платье? Похоже на то. Неужели она настолько готова и уверена в своих мыслях? Неужели не может справиться с кипящим, негодующим морем? Надо её отговорить, надо ей помешать, надо встряхнуть её! Отхлестать по щекам. В конце концов! Что она может? Беззащитная рыбка среди акул!

            Сигер сожрёт её и не подавится.

            Надо отговорить, надо… и я молчу. Молчу вопреки всем «надо», зная что в её душе и в моей одинаковое море. Но я со своим научилась справляться, я договариваюсь со своим, пусть оно кровит, но оно получит свою жертву, а Алана?

            Она не справляется с этим морем. Оно гонит её действовать и протестовать против всего, против Сигера, против смирения, против ожиданий…

            Я должна отговорить её, остановить, не допустить, но я не говорю ей и слова. Я только выхожу в полном молчании.

            Прости, Алана, ты мне не настолько нужна. Хоть мне и жаль тебя, хоть ты и дитя, но отец приближал к трону твою глупость и легкомыслие, я даже опасалась, что однажды он может передать трон тебе и это то, чего я никогда тебе не забуду и это то, что я никогда не перестану считать угрозой.

            Есть вещи, которым не учат. Хитрость и осторожность, которые входят в душу вместе с морем. И поэтому я не отговорю тебя. Но я вытяну из этого всю пользу, какую только смогу, это мой долг перед Морским Царством.

***

            Сигер был готов ко многому. Но он не был готов ко всему, и, возвращаясь в свои, уже царские покои, находящиеся под строгой охраной, не ожидал встретить за своим же столом – меня.

            Он не сказал, да и никогда не скажет мне этого, но я вижу страх в его глазах и изумление и не могу не испытывать мстительного удовольствия, которое так нравится морю, что кровит и бесится в моей душе.

–Охрану на рудники, – усмехается Сигер. – Предатели…

–Не вини их, – я улыбаюсь, – они не знают что я тут.

            Вот теперь лёгкая тень страха в глазах Сигера превращается в панический ужас. Он знает кто я, и что я могу сделать, и теперь, выходит, я преодолеваю влёгкую его охрану?

–Я прошла тенью, мороком, да и не через дверь, – объясняю я. Вода всегда найдёт ход, если захочет, и так уж вышло, что наобщавшись за свою жизнь с мелкими прислужниками, прачками и служанками, которые не должны попадаться на глаза царственным особам лишний раз, я знаю много о тайных ходах.

–А как? – пугается Сигер, испуг его мне нравится, но мне не нужно, чтобы он достиг высшей формы сейчас.

–Не бойся, я безоружна, – напоминаю я.

            Хотя теперь ты, Сигер, будешь знать, что я могу убить тебя во сне. Бойся, бойся меня! страх обладает замечательным действием – он даёт воображению развиваться и творить, именно поэтому в испуге ты, братец, будешь думать о том, что я могущественнее, чем есть.

            Это хорошо, это в любом раскладе хорошо. ЕС ли запаникуешь – станешь делать ошибки, если перепугаешься – запустишь террор, и опять же – покажешь себя. Если решишь меня убить…

            Море будет кровить, братец!

–С чего ты решила, что я тебя боюсь? – он бравирует, но он знает меня, а я – его.

–Ты убил моего отца, занял мой трон, – напоминаю я. море требует оторвать ему голову, но я сохраняю спокойствие. Земные говорят, что море – это обман, оно кормит и губит с одинаковой силой и яростью.

            Может, в кои-то веки, и сухопутные душонки правы?

–Я взял своё, – Сигер не отрекается от обвинений, но напоминает, – мы же уже всё решили.

–Но я пришла не мстить, – сейчас он не царь. Сейчас я ему нужна, а он, мерзавец, пока нужен мне – нельзя стать законной царицей, не объяснив, что этот царь – слабак, подлец и мерзавец. – Я пришла сказать тебе три важных вещи.

–Ну? – он принимает мою игру, улыбается, и даже слегка склоняет голову, показывая, как он мне благоволит.

–Вино на пирах у тебя отвратное, – я издеваюсь, но он не может меня в этом обвинить. Вино и вправду было отвратительным, так как из дальних уделов, настоящие запасы не успели добраться. С земли тоже. Сигер спешил, так что пусть слушает мой яд. – Уж на пир мог бы и не жадничать!

–я тебя напою другим, – обещает Сигер и напрасно расслабляется.

–Рука болит! – я улыбаюсь, но руку всё-таки демонстрирую. На руке синяк. Не так уж и больно, но обидно, знаете ли!

–Меньше будешь ехидствовать! – он бросает это легко, но я вижу его взгляд. В его взгляде сожаление. Он проявил несдержанность, и теперь я могу использовать это против него – но это ещё малая беда. Хуже, гораздо хуже то, что он поддался на провокацию –  и этого Сигер может не признавать вслух, но он знает и знаю я.

            Хорош Царь!

–Ну и третье, – я поднимаюсь, нарочито спокойная, безмятежная, – Алана хочет тебя убить. Даже приготовила нож для пирожных, чтоб пустить его в ход.

            Сигер молчит. Я тоже молчу. Прости, Алана, но лучше уж я буду распоряжаться твоей судьбой, чем ты. Ты ещё безрассудна и не понимаешь, во что лезешь.

–Это шутка? – интересуется Сигер глухим, совершенно чужим голосом.

–Хочешь – посмеёмся? – предлагаю я, но я мрачна и он тоже.

            Первый шаг всегда самый сложный. Я полагала, что мой путь к битве с Сигером начался тогда, когда он сразил нашего отца колдовством, но нет, он начинается только сейчас, когда я нарочно творю между нами пропасть, используя для этого Алану.

            Впрочем, какая разница – кого?

(*) Больше историй о Морском Царстве в рассказах  «О почтении», «Без жалости», «Чудовище», «О спасении»,  «Об одном колдовстве» и «Смута».  Врата в Морское Царство открылись лишь недавно. Вселенная Морского Царства задумана мною как короткая история об одной недружной семейке

16.05.2024
Anna Raven


Похожие рассказы на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

Закрыть