Глава 1

Мистеру Генри О’Коннелу

От мистера Джозефа Торнтона.

13 октября 1909 г.

Здравствуй, Генри!

Мой дорогой друг, помнишь ли ты вечер у нашего общего приятеля Энди Доусена? Предвидя твое замешательство, ибо прекрасных вечеров, проведенных нами у Энди, было немало, спешу пояснить — вечер, когда Энди, попыхивая своей неизменной сигарой и сохраняя приличествующее джентльмену спокойствие и обстоятельность, рассказал нам о случае, произошедшим с ним на исходе лета, когда ему, по его собственным словам, в старой сельской церкви встретился призрак священника. Генри, ты тогда посмеялся над его историей, объяснив видение нашего приятеля через чур крепким кагором, принятым им на причастии в той же церкви. Вы затеяли спор о явлениях нематериального мира и самом его существовании, я же постарался как можно быстрее покинуть ваше общество, сославшись на внезапное недомогание. Мне действительно тогда стало дурно, Генри. Тема вашей беседы, где один доказывал, а второй опровергал, всколыхнула в моей памяти события восьмилетней давности, события, о которых я предпочел бы забыть раз и навсегда, но человеческая память устроена подлым образом — мгновения счастья со временем истаивают, как дамские духи, оставляя за собой лишь едва уловимый флер, отголосок, эхо, тогда как испытанный ужас запечатлевается на веки вечные во всех подробностях и зловещие краски его не блекнут с течением лет. Генри, я молчал долгое время, не доверяясь даже тебе, моему давнему и доброму другу, опасаясь, что ты примешь мой рассказ за вымысел, имеющий целью попугать тебя, настолько фантастичным кажется он для здравомыслящего человека. Но, как и положено всякой тайне, моя стала меня тяготить. Порой мне казалось, что ничего не было, мне всё приснилось. Бог мой, кого я пытаюсь обмануть? Я помню всё, будто это произошло вчера. С приближением зимы я возвращаюсь в этот проклятый дом каждую ночь, чем ближе декабрь, тем мрачнее становятся мои сновидения, словно бы какая-то часть меня осталась там, обреченная раз за разом переживать те события. В такие моменты мне чудится, что проклятье Грэгхауса коснулось и меня, отравив своим черным ядом мою душу. И еще, Генри, меня преследует страх, страх, что однажды зло, обретающееся в подземельях Грэгхауса, всё же отыщет меня.

Прервать свое вынужденное молчание меня побудил некролог в газете, сообщающий о смерти мистера Джеральда Гарднера, скончавшегося в результате скоротечной лихорадки. Семьи у покойного не было, как и завещания. Мистер Гарднер, будучи физически здоровым и крепким мужчиной, не предполагал, что уйдет из жизни в возрасте сорока трех лет. Всё его имущество будет выставлено на торги. Включая поместье Грэгхаус. Генри, эта мысль не дает мне покоя которые сутки. Едва я представляю, что в стенах этого проклятого дома снова появятся люди, меня охватывает ужас. Святый Боже, Генри, я должен рассказать тебе всё, иначе я сойду с ума!

Я постараюсь изложить всё как можно более подробно, не упустив ни одной детали и, по возможности, не давая воли эмоциям, хотя некоторые воспоминания до сих пор вызывают нервную дрожь.

Агата Гарднер скончалась в возрасте семидесяти шести лет, завещав всё свое имущество, а также родовое поместье, внуку — Джеральду Гарднеру, своему единственному наследнику. Его отец, сын Агаты, Редмонд Гарднер погиб на охоте — упал с лошади и свернул себе шею. Джеральду тогда исполнилось семнадцать лет. Его матушка, миссис Глория Гарднер, ненадолго пережила своего супруга. Его внезапная кончина подорвала её и без того хрупкое душевное здоровье и свои дни она окончила в одном из госпиталей Лондона. Новоиспеченный наследник, воспитывавшийся вдали от родового гнезда и за всю свою жизнь посетивший его не более дюжины раз, вовсе не испытывал никакого желания обладать старинным особняком, пришедшим к тому времени в упадок и запустение.

— Реставрация и содержание такого дома обойдется мне в целое состояние! — восклицал он, ходя взад-вперед по кабинету мистера Джона Уоренна, бывшего поверенным в делах семейства Гарднер. — Я вовсе не собираюсь жить в этом каменном склепе у черта на рогах!

После женитьбы Редмонд Гарднер покинул отчий дом и обосновался с молодой супругой в Уилтшире, там же родился и вырос Джеральд и туда же, после смерти сына переехала Агата Гарднер. Грэгхаус с того времени стал использоваться как сезонный дом, миссис Агата проживала в поместье с весны по осень с минимальным штатом прислуги, но после того, как несколько лет назад пожилая леди сломала лодыжку при внезапном обмороке, любое длительное путешествие стало для неё невозможным, и Грэгхаус стоял пустым. Из-за своей удаленности, запущенности и отсутствия некоторых благ цивилизации, поместье не представляло интереса для мистера Гарднера. Неудивительно, что он пожелал избавиться от подобной бесполезной недвижимости. Прежде чем распрощаться с наследством, Джеральд позаботился о переносе захоронений из семейного склепа при Грэгхаусе в Уилтшир, где покоятся его родители и бабушка. Он лично присутствовал при проведении работ, дабы быть уверенным, что с покойниками обращаются надлежащим образом и, конечно, исключить возможность краж украшений, в которых были погребены его предки.

— И представляете что? — спросил Джеральд с нервной усмешкой, словно готовился сообщить нам нечто ужасное и в то же время курьезное. — Саркофаг Розмари Марлоу оказался пуст. Я не исключаю возможность, что её останки были перезахоронены, хотя ума не приложу, кому могло понадобиться тревожить прах усопшей. В любом случае об этом должны были сохраниться письменные свидетельства и, раз их нет среди бумаг, перешедших мне от бабушки, значит, они остались в доме. Я прошу вас, мистер Уоренн, отыскать для меня эти документы.

Мистер Уоренн изумленно округлил глаза, будто ему предложили выкопать труп из могилы, однако не стал заострять внимание на странности поручения. Сам он, конечно, не собирался ворошить прошлое в поисках упоминаний о посмертных путешествиях леди Марлоу и порекомендовал для этой работы меня, своего помощника.

О, если бы я только знал, чем обернется заинтриговавшее меня поручение! Но тогда я испытывал лишь волнительное предчувствие некой древней тайны, непроницаемым пологом окутывающей захоронение Розмари Марлоу.

Уже на следующей неделе я отправился в Чемптаун, небольшой сонный городок на севере графства, где меня должен был встретить некий мистер Джим Бейл — сторож и единственный обитатель Грэгхауса. В поезде, дабы скоротать время, я упорядочил полученные от мистера Гарднера сведения о его почивших родственниках. И то же самое я привожу в письме для тебя, Генри, чтобы тебе было проще ориентироваться в кровных узах.

Итак, граф Эдгар Марлоу, по распоряжению которого и был возведен Грэгхаус, был женат на мисс Вивьен Фелл. В этом браке у них родилось двое детей — старшая дочь Каролина Марлоу и младший сын, наследующий титул и поместье, Морис Марлоу. Леди Каролина вышла замуж за мистера Энтони Блэквуда, родив тому сына Артура, у которого после женитьбы появился сначала сын Феликс, а спустя несколько лет уже известная тебе с моих слов Агата Блэквуд, получившая в замужестве фамилию Гарднер. Граф Морис Марлоу также обзавелся супругой, себе в спутницы он взял мисс Арабель Беннет, и их сын, Виктор Марлоу, стал наследником Грэгхауса. Но сам он детей не имел, хотя был женат на Розмари Кэррол, чьё место захоронения мне было поручено отыскать.

Как видишь, род Марлоу прервался по мужской линии. Лорд Виктор Марлоу, последний член семейства, носивший титул графа, официально объявлен пропавшим без вести и умершим.

На станции в Чемптауне меня встретил сторож, как и было оговорено. Когда я в первый раз увидел его, ковыляющего с другого конца перрона, на ум пришло сравнение со старой больной птицей. Мистер Джим Бейл подволакивал правую ногу, но при этом увечье он передвигался достаточно быстро и тростью не пользовался. Старомодного фасона пальто с засаленными рукавами, серый, грубой вязки, шарф и огромный крючковатый нос добавляли ему схожести со стервятником. Я настолько увлекся размышлениями о том, к какому же подвиду пернатых его можно причислить, что совершенно растерялся, когда большая птица вдруг остановилась против меня и хрипло прокаркала:

— Мистер Торнтон? Джозеф Торнтон?

— Да, — ответил я, не в силах отвести взгляда от его крючковатого носа, острый кончик которого нависал над верхней губой. На ум пришла мысль, что под намотанным шарфом скрывается нечеловечески длинная шея, как у настоящего африканского грифа, и в любой момент эта шея может, подобно пружине, распрямиться и старик выклюет мне глаз своим остроклювым носом. — А вы, верно, мистер Бейл?

— Он самый, — сторож подслеповато щурился из-под мохнатых бровей. Глаза у него были глубоко посажены и совершенно выцвели от старости. — Пойдемте, я договорился с извозчиком.

Больше за всю дорогу я не услышал от него ни слова. На все мои вопросы мистер Бейл отвечал «К-хм» и лишь по интонации удавалось определить утвердительным или отрицательным был ответ.

— Давно особняк пустует?

— К-хм.

— И вы всё это время живете один?

— К-хм.

В итоге я бросил свои расспросы, устав разгадывать значение того или иного «к-хм» и, оставленный в покое мистер Бейла задремал, нахохлившись и зарывшись носом в шарф. Только тогда я подумал, что старик проделал весь путь от поместья до станции пешком и чертовски устал, и мне стало стыдно за собственную недогадливость и чрезмерное любопытство.

Дороги как таковой не было, лошадка тащила повозку по кромке темного елового леса, стоящего тут, судя по его дремучести, с первого дня творения. Справа распласталась пустошь, поросшая дрогом и вереском и обрывающаяся в море. Пейзаж был уныл и мрачен и я удивлялся, чем руководствовался граф Эдгар Марлоу, возводя дом в столь неприглядной глазу местности. Возничий свернул в едва заметный просвет между деревьями и следующие сорок с лишним минут повозка тряслась по еловым корням, выпирающим из лесной подстилки, словно вздувшиеся вены. Теперь, болтаясь по сиденью, я понимал мистера Гарднера и его желание избавиться от особняка.

Внезапно лес кончился, выпустив нас из своих колючих объятий, и повозка выкатилась на каменистую площадку с надворными постройками и парой флигелей, стоявших друг против друга. Между ними виднелся дом.

Когда видишь Грэгхаус впервые, испытываешь смешанные чувства. Недоуменное изумление — кому пришло в голову возводить дом на краю отвесного утеса на высоте шестидесяти футов над уровнем моря? — и бессильная жалость как к тяжело больному человеку. Грэгхаус медленно умирал, терзаемый ветром, солью и временем. Его фасад кривился трещинами морщин и проплешинами в облицовке, кровля обветшала, геометрически точные линии пилястр, обрамлявших окна и центральный ризалит, утратили свою четкость. Угрюмый, мрачный старик, он смотрел на меня с настороженной враждебностью, зная, что от чужаков добра ждать не приходится. Уже и извозчик скрылся среди еловых ветвей, а я всё вглядывался в затененные окна и полустертые лица статуй на витых колоннах, пока Джим не прокашлял у меня над ухом:

— Добро пожаловать в Грэгхаус, мистер.

Утес выносил особняк почти на восемьдесят футов в море, все хозяйственные постройки и флигеля оставались на материковой части под прикрытием елового леса и оттого еще отчетливее чувствовалось одиночество Грэгхауса. Дом на краю света. Его построили так, что между боковыми фасадами и обрывом было не больше восьми футов, благодаря чему из окон третьего этажа открывается, наверное, головокружительный вид. Сама площадка была огорожена невысокой балюстрадой, имеющей множество прорех. И в лучшие свои годы она служила скорее декоративным целям, чем соображениям безопасности. Мне пришла в голову мысль, что таинственное исчезновение графа Виктора Марлоу объясняется неосторожным шагом в темноте. Внизу острые скалы, не оставляющие никаких шансов, а отлив мог унести тело в море. Для себя я твердо решил ни за что не покидать дом в темное время суток.

Внутри Грэгхаус выглядел не столь запущенно, как снаружи, но чувство брошенности здесь ощущалось острее. Заботливо укутанные в посеревшие от пыли чехлы предметы меблировки напоминали застывших привидений. Пыль, как выяснилось позже опытным путем, была повсюду, толстым слоем она покрывала стены, шкафы, бахромой свисала с резных элементов деревянной отделки, и оттого краски интерьера казались выцветшими, приглушенными. Особенно страдали витражи — круглое окно над галереей второго этажа с изображением горделивого парусника в море, и два стрельчатых, с русалками, по обе стороны двустворчатых дверей, выводивших на другую сторону утеса.

В здании, покинутом людьми, сразу становится больше тишины и пространства. Свод холла, смыкающийся над головой вошедшего в дом в восьмилучевую звезду, лишь усугублял ощущение пустоты. Мистер Бейл закрыл тяжелую дверь, скрип и лязг петель эхом разнеслись по всему особняку, извещая призраков Грэгхауса о прибытии гостей.

— Гостевые спальни на втором этаже. Можете выбрать любую, — сторож неопределенно махнул рукой, давая понять, что ему совершенно безразлично, какое помещение я займу.

— А где живете вы? — я старался быть любезным и доброжелательным, хотя меня несколько пугало это место и его единственный обитатель.

— На кухне, — снова взмах руки, на этот раз в конкретном направлении. — Там тепло и сыто.

Я кивнул, соглашаясь. В доме не теплее, чем за его пределами, и судя по плачевному состоянию стенных панелей, здание стоит неотапливаемым с момента отъезда миссис Агаты Гарднер, и, если я не хочу подхватить простуду, мне надо искать маленькую комнату с камином, ибо соседство с мистером Бейлом на кухне, пусть там и тепло, и сыто, я счел неподходящим вариантом.

Сторож оставил меня под благовидным предлогом согреть нам чая, а я отправился изучать родовое гнездо мистера Джеральда Гарднера.

Надо признать, что когда-то Грэгхаус восхищал гостей благородным изяществом своих интерьеров, сейчас же на всем лежала печать времени — дерево местами рассохлось, лаковая поверхность столешниц и массивных шкафов покрылась сеточкой трещин, картины и гобелены потемнели от грязи и пыли и, глядя на это запустение, я испытывал всё то же чувство жалости, посетившее меня при первом взгляде на дом. Грэгхаус умирал и вряд ли кто сумел бы возродить его к жизни.

Эти бесцельные блуждания по дому часто видятся мне во снах. Снова и снова я прохожу по коридорам, лестницам, заглядывая во все комнаты, что попадаются мне на пути, и в итоге прихожу в картинную галерею — длинное помещение с полностью остекленной западной стеной. Размеры галереи выдавали чаяния графа Эдгара Марлоу на многочисленный род, портреты сынов и дочерей которого будет освещать заходящее за морем солнце. И тогда, при осмотре дома, я так же попал в галерею, где к своему восторгу отыскал поясные портреты графа Виктора и его супруги. Вглядываясь в открытое и приветливое лицо молодого юноши, я не мог поверить, что потомки ославят его как умалишенного и потенциального самоубийцу, в карих глазах его искрилась жизнь и страстное стремление познать все её чудеса. Сколько я не вглядывался, я не уловил ни единого признака чопорности, высокомерия или гордыни, что бывают свойственны отпрыскам знати, на его высокое положение в обществе указывал только расшитый бархатный камзол по моде тогдашних лет и массивный золотой перстень с камнем густого красного цвета. Рядом висел портрет виновницы моего визита в Грэгхаус, бронзовая табличка под ним указывала «мисс Розмари Кэррол», поясняя, что картина была написана до замужества. Не могу с точностью сказать, сколько времени я провел перед её изображением, не в силах отвести взора от чудесного лица. В мисс Кэррол чувствовалась толика южной крови, смоляные косы убраны под перламутровый гребень, открывая изящную алебастровую шею, а в темных глазах сквозило бесхитростное любопытство и кротость. Весь её облик источал восхитительную прелесть и живое очарование, о котором она сама не подозревала, как не знает роза о своей красоте. Ох, Генри, тогда я пожалел, что не родился с этим ангельским созданием в одно время, и мне дано лишь любоваться её застывшим отражением, пусть и выполненным крайне искусно.

В доме было очень тихо, даже монотонный рокот волн казался приглушенным, как и вся палитра цветов в интерьерах. Я облюбовал себе небольшую угловую комнату на первом этаже недалеко от галереи. Предназначение её осталось неясным, но здесь имелся камин, стул с высокой спинкой, столик, за которым я могу работать, и низкая кушетка — вполне сносная замена кровати, ибо, если я лягу в любую из имеющихся в доме постелей я имею все шансы задохнуться в пыли.

Обустроившись, я отправился на кухню за обещанным чаем и ведерком угля для камина. За долгие годы своего добровольного отшельничества мистер Бейл протоптал по всему Грэгхаусу множество тропок, как лесной зверек, и я без труда нашел его логово на цокольном этаже правого крыла. Старик сторож выдал мне всё необходимое — и уголь, и свечи, и керосиновую лампу, но на все мои вопросы о доме и семействе Марлоу отвечал неохотно и взгляда моего избегал.

— Скажите, мистер Бейл, — в кухне было достаточно тепло и мне хотелось задержаться здесь подольше, оттого я и мучил Джима расспросами. — А склеп… где он находится? Я не заметил ничего похожего на усыпальницу, когда мы подъезжали к дому.

— На той стороне, — ответил старик.

— На той стороне? — непонимающего нахмурился я. — За домом? На краю утеса?

Ответом мне послужил короткий кивок.

— А можно туда попасть?

— А что вам там делать, мистер? — Джим впервые за все время нашего разговора посмотрел мне в лицо, и я поежился от его колкого, подозрительного взгляда блеклых студенистых глаз. — Всех покойников хозяин вывез, сам замок повесил и сам своей печатью закрыл. А если вам на склеп и церковь поглазеть охота, то со второго этажа поглядите.

Ошарашенный столь резким ответом, я умолк на некоторое время, а потом спросил:

— Ну а в кабинет бывшего владельца я имею доступ или мне там тоже нечего делать?

— В кабинет — пожалуйста, — старик пожал плечами. — Хозяин так и написал: оказывать содействие в поиске документов.

— Пока еще светло, может, проводите меня?

Мистер Бейл был рад избавиться от моего общества и поспешил проводить меня на второй этаж в кабинет, совмещенный с библиотекой. Со слов Джеральда Гарднера мне известно, что при его бабке делами поместья заведовал управляющий, но сомневаюсь, что ему было дозволено сидеть за массивным столом темного дерева, поэтому последним полноценным хозяином этого кабинета можно считать Рэдмонда Гарднера. Окна кабинета выходили на другую сторону дома, и я мог видеть каменную церковь, стоящую на самом краю утеса спиною к морю. Это сооружение было весьма примечательно нетипичной для тех мест архитектурой — двухэтажное, с величественными мраморными лестницами, ведущими на площадку перед входом на второй уровень, где, надо полагать, и проходили богослужения; под площадкой чернел глубокий портал — вход в фамильную усыпальницу обитателей Грэгхауса.

Еще в поезде я размышлял над вопросом: кому мог понадобиться полусгнивший за многие годы гроб с истлевшими останками? Если потребовалось освободить место в склепе, то почему каменный саркофаг с именем Розмари Марлоу остался нетронутым? Кабы мистер Гарднер не затеял перезахоронение своих предков, никто бы не узнал о пропаже. Складывается впечатление, что гроб графини Марлоу перенесли тайно, не желая предавать это огласке даже внутри семьи, иначе бы сохранились хоть какие-то сведения.

— Когда ребенком я гостил у бабушки в Грэгхаусе, — говорил Джеральд в кабинете мистера Уоренна, — она часто и много рассказывала мне о нашей семье, повторяя, что я должен знать историю своего рода. Рассказывала она и про Розмари Кэррол, она упорно именовала её девичьей фамилией, объясняя это тем, что замужем за Виктором она пробыла всего несколько дней — бедняжка скончалась от чахотки. Бабушка её презирала, а у меня ничего, кроме сочувствия, история Розмари не вызывала. Девушка была больна задолго за знакомства с Виктором Марлоу, и после прибытия в Грэгхаус сырой и холодный климат здешних мест лишь обострил её заболевание. Но, тем не менее, свадьбу она откладывать не пожелала; по мнению бабушки, она скорее хотела стать графиней Марлоу и в итоге оказалась на смертном одре. С ней случился приступ прямо во время церемонии и после она уже не встала с постели. Бабушка показывала мне её саркофаг, сетуя, что этой прохвостке не место в семейном склепе, что она не Марлоу.

Следовательно, старая миссис Гарднер не знала, что раздражающее её захоронение пустует, иначе бы в продолжение истории она непременно бы поведала, как останки Розмари Кэррол были убраны из фамильного упокоища. И значит об этом позаботился кто-то еще, кто-то гораздо старше миссис Гарднер, и сохранил всё в тайне. С какой целью?

Я приступил к изучению содержимого ящиков письменного стола и большого, украшенного резьбой и перламутром, бюро; мистер Гарднер сказал, что все бумаги, относящиеся к интересующему меня периоду, хранятся именно здесь. Документов оказалось гораздо больше, чем я думал, и я решил разложить их по стопкам в зависимости от содержания — квитанции, чеки, расписки, накладные; письма; официальные документы, касающиеся дома и семьи. Последние хранились в отдельном ящике бюро и некоторые из них были весьма ветхими. Их я просмотрел в первую очередь и нашел бумаги, касающиеся Розмари Марлоу. Всего два документа — о вступлении в законный брак и о смерти. Разница между ними четыре дня. Всего четыре дня девушка носила фамилию своего супруга. Несчастное создание. В свидетельстве о смерти было указано и место захоронения — склеп Грэгхауса.

Пока я занимался сортировкой бумаг, дом окутал вечер, и дальнейшая моя работа стала невозможной. Я спустился в свою комнату, развел огонь в камине и отправился на кухню, прихватив хлеб, ветчину и бутылку крепкой наливки, надеясь с её помощью задобрить мистера Бейла.

Заполненный вечерним сумраком Грэгхаус представлял собой зловещее зрелище. Высокие потолки, теряющиеся во мраке, скрипучие половицы, белесые прорези окон. На галерее второго этажа я постоял немного, оценивая впечатляющие размеры холла и представляя себе, как более ста лет назад Эдгар Марлоу встречал, возможно, стоя на этом же самом месте, первых гостей, прибывших на празднование новоселья. Грэгхаус был тогда начищен до блеска, сверкал огнями сотен свечей. хвастал дорогой отделкой, солидной мебелью, и витражный парусник гордо рассекал морские волны навстречу вошедшим. Сейчас же его паруса обтрепаны временем, и во всем Грэгхаусе мрак, запустение и пыль.

Мистер Бейл сидел на кухне, протянув к огню в огромном очаге костлявые ноги, и, кажется, дремал. На мое тактичное покашливание не последовало никакой реакции, я уж было перепугался, что старик так не вовремя отдал Богу душу, но тут Джим к моему облегчению громко всхрапнул. Успокоенный, что мне не придется коротать ночь в компании покойника, я позволил себе похозяйничать в логове старой птицы. Действовал я по возможности тихо, не желая тревожить сон сторожа из уважения к его сединам и подозревая, что спросоня Джим еще более недружелюбен, чем обычно. Я согрел себе чаю и отужинал принесенным хлебом и ветчиной. Может, Джим вовсе и не спал, а притворялся, не желая со мной общаться? Набрав в чистую на вид кастюльку горячей воды для умывания, я удалился восвояси, унося нетронутую бутылку наливки.

В комнате я подбросил угля в камин, чтобы хватило до утра, и, закончив с вечерним туалетом, улегся на кушетку, укрывшись пальто. Для сна, конечно, рановато, всего восемь вечера, и я мог бы еще поработать с документами, однако мне, признаюсь честно, было откровенно лень подниматься в кабинет и при свете канделябра, одного или двух, перебирать ветхие бумаги. К тому же день был не из легких и мне хотелось отдохнуть. Под потрескивание угольков и далекий рокот волн, я быстро заснул.

Разбудил меня крик. Я мгновенно очнулся и сел на кушетке, пытаясь понять — мне это приснилось или действительно кто-то кричал? Огонь почти погас и в комнате изрядно похолодало. Первым делом я высыпал в камин остатки угля, потом взглянул на циферблат карманных часов. Половина четвертого утра. В доме стояла совершенная тишина, и я уж было подумал, что мне приснилось, как вдруг снова услышал дикий, нечеловеческий вопль. Так кричит жертва, над головой которой убийца заносит нож в смертельном ударе. Бесконечный ужас звучал в этом крике, и я был настолько потрясен, что в первые мгновенья потерял возможность мыслить. А потом бросился прочь из комнаты в поисках Джима.

В третий раз крик нагнал меня в холле, и мне почудилось, будто кричит сам дом, стены, мраморные плиты пола. Вой рождался в гулких коридорах и пустых комнатах, изливался из раскрытых ртов давно умерших людей на портретах и, подхваченный сиренами в стекле витражей, обдавал леденящей волной страха.

Я не мог понять, где кричали, но кричала женщина, это было слышно ясно. Откуда здесь женщина, ведь мы одни в Грэгхаусе! Наконец, сориентировавшись в темноте, я ворвался на кухню, где Джим как ни в чем не бывало натирал салом изрядно поношенные сапоги.

— Что это, мистер Бейл? Вы слышали? — я сбежал по ступенькам, ибо пол кухни и примыкающих к ней помещений на фут был ниже основного уровня.

Сторож с неохотой оторвался от своего занятия. Его спокойствие отрезвило меня, я машинально пригладил волосы и хотел было поправить шейный платок, когда вспомнил, что снял его перед сном.

— Что ж вы, мистер, по ночам не спите? — спросил Джим, всем своим видом демонстрируя, как он не рад моему визиту.

— Я слышал крик, — ответил я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Вам приснилось, — не очень убедительно заявил сторож. — Впечатления от дома, знаете ли.

— Нет, я абсолютно уверен, что слышал крик, — я стоял на своем, не желая принимать казавшееся таким очевидным и простым объяснение случившемуся. — В доме есть еще кто-то, кроме нас с вами?

— Ни одной живой души, — Джим снова взялся за сапог.

Я был в замешательстве. Старик не мог не слышать вопли, они звучали по всему дому и пропустить их был способен только глухой на оба уха. А глухотой мистер Бейл не страдал. Или он знает, что это за женщина и почему она кричит посреди ночи, но не хочет её выдавать, потому что… что? Удерживает её здесь силой? Это смешно. Возможно, он пустил женщину на постой? Нет, мистер Бейл закостенел в своем одиночестве и преданности Грэгхаусу, он ни за что не пустит в дом чужака. И само местоположение поместья исключает вероятность появления случайных гостей. Тогда что же? Мне в самом деле приснилось?

— Послушайте, мистер, — Джим видел мои колебания и решил подтолкнуть в правильную сторону. — Дом очень старый и больной. У него скрипят половицы, стучат ставни, ветер завывает в трубах, а если во время прилива спуститься в подвал, то будет слышно море.

— Почему? — спросил я, чувствуя себя полным глупцом.

— В скале под домом пещеры, — старик топнул ногой по полу. — И шахта. Из неё добывали камень для постройки. Вода затапливает пещеры и эхо доходит до дома. А вам приснилось всё, приснилось. Ветер в дымоходе гуляет, вот и кажется, что кричат. У вас же огонь горит в камине?

— Да, — кивнул я. За эту минуту я услышал от мистера Бейла больше слов, чем за весь сегодняшний день.

— Не давайте ему погаснуть, — он бросил взгляд на пламя в очаге. — У вас куплен обратный билет?

— Что? — вопрос был неожиданным и не вязался с разговором про подземные пещеры и завывания ветра. — Нет, пока нет. Я не знаю, сколько времени потребуется на поиски документов. Если они вообще существуют, — добавил я тише.

Джим хмуро пожевал губами, недовольный моим ответом.

— Позвольте дать вам совет, мистер. Плюньте вы на эти документы и езжайте домой первым же поездом. Здесь вы ничего не найдете.

— Отчего такая уверенность? — я насторожился.

— Догадываюсь я, что вы ищите. Уж как хозяин лютовал, когда графинюшкин саркофаг вскрыли, а там пусто. С меня ответа требовал, где, мол, покойница.

— И где же, — спросил я замолчавшего Джима, — покойница?

Взгляд старика снова устремился на пламя, словно ища в нем поддержки.

— Да кто ж её знает? — пожал он угловатыми плечами. — Старые слуги всякое про неё сказывали. Я же, мистер, здесь с малолетства, меня дед сюда забрал, когда мать от тифа померла. Языком он болтать не любил и остальным, кто по углам шептался, не велел, да не всякий роток можно платочком прикрыть.

— О чем же шептались слуги? — быть может мистер Бейл осведомлен об этой истории намного лучше семейства Гарднер?

— Неспокойной она была, — старик досадливо сплюнул в огонь. — Графинюшка. При жизни была доброй и ласковой, слова дурного от неё не слышали, а уж любовь у них с графом Виктором какая была, всем на зависть. Эта-то любовь и не дала ей с миром упокоиться.

— Что вы имеете в виду? — Джим словно говорил сам с собой, задумчиво глядя в никуда своими выцветшими глазами. Мои слова будто спугнули его воспоминания, он обернулся ко мне, привычно хмуря клочкастые брови.

— Что-что! — сварливо ответил он, вновь принимаясь за сапог. — Лежала себе в гробу как положено приличным покойникам, а после, как в склеп унесли, она взяла и заявилась на поминки!

— Достаточно! — я повысил голос, почувствовав себя обманутым. — При всем уважении, мистер Бейл, я не желаю выслушивать небылицы про ходячих покойниц. И придется вам потерпеть мое общество несколько дней, хочется вам того или нет. Доброй ночи, мистер Бейл!

Вслед мне донеслось хрипловатое карканье:

— Не давайте огню погаснуть, мистер.

Застигнутый этой фразой на пороге кухни, я на мгновенье замер, затем решительно вышел в коридор. Тьма набросилась на меня подобно хищному зверю и мне пришлось сбавить шаг и двигаться осторожно, выставив вперед руку. Гулкая темнота спящего дома утихомирила волну недовольства, всколыхнувшуюся во мне после слов Джима про неспокойную графинюшку. Если он вздумал напугать меня, чтобы побыстрее избавиться, то ничего у него не выйдет!

Генри, как же я жалел в последствие о своей грубости. В ту ночь я мог бы узнать правду о возлюбленной графа Виктора Марлоу. Но поверил бы я словам Джима? Конечно, нет. Я бы посчитал, что он лишился здравого смысла в своей каменной темнице.

Добравшись до своей комнаты, я придвинул кушетку поближе к камину и попытался снова заснуть. Мыслями я все время возвращался к крику. Что же это: сон, вой ветра в трубах или… Я лежал под пальто и прислушивался к дому, к его стонам и вздохам, готовясь вновь услышать крик. Вскоре я забылся тревожным сном.

0
27.05.2020
avatar
Слава Р.

Сутулая собака с холодными губами и тревожным неврозом.
105

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть