Эпистолярный жанр

 

   «Здравствуй дорогая любимая Зоя.

   Пишу «любимая» (сам от удовольствия произносить это слово жмурюсь, как мартовский кот), потому что так ни разу тебя не называл наяву, когда видел тебя, говорил с тобой, ласкал по-своему – молча. Знаю, тебе будет приятно, а мне (и снова жмурюсь), в свою очередь, от сознания, что ты улыбнулась, что задумалась на минутку, вспомнила что-то, также будет радостно и легко на душе, на которой вот уже давно не спокойно, тревожно. Но я не хочу тревожить тебя своими невзгодами, перечнями болячек и мрачных мыслей, одолевающих меня,… и это касается одного меня…, как пчелиный рой. Прочь, прочь облачка с твоего спокойного, ровного, как небо, личика! Послушай, получилось почти как у Пушкина: «Я не хочу тревожить вас ничем…»

   Я не сплю и выгляжу страшно усталым. Но это ничего – в сущности, я давно уже привык к полнощным бдениям, и бессонница тут не причём – я здоров и мог бы спать также крепко, как прежде, если б не одно но… Я мучаюсь: что-то смутно-грандиозное, подиумное выситься надо мною, но деталей не разобрать, одни очертания – словом, мираж. Иногда ловлю летучие прояснения, и замысел становится ясным и определенным, будто даже, как ограненный алмаз, вставлен в оправу – также блестит, переливается, но все исчезает… Дым, облако…

   Опять о своем, прости, хотя знаю, и ты высказывала не раз свои суждения о моих попытках воплотиться в семантических образах с высокой оценкой, думаю преувеличенной благосклонностью к моей персоне. Знаю, что все мои печали тебе не чужды, что все мои попытки превратить бренность, тленность, весомость в воздушность тобою не отрицаемы и поддерживаются. Твоими надеждами и верой подчас только и живу. И что любое… любая моя сорвавшаяся мысль будет тобою подхвачена, правильно понята, принята, разобрана спокойно, тактично, как только одна ты умеешь. Ты – мой светоч, моя путеводная звезда, такая же далекая и яркая.

   Как же ты, мое солнце!? Как живешь? С того последнего дня, с той последней нашей встречи я не писал тебе, и ты, наверное, думая, что я поглощен работой (отчасти это и было так), не беспокоила. Как это напоминает мне наши совместные вечера. Помнишь, когда бывало, ты сидишь, вяжешь, я читаю. Тихо, покойно, и слышно, как тикает будильник – тот, со сломанной кнопкой. И наверху соседский мальчик, такой непоседа, прыгнул, и грохотнуло, затем мужской бас, шаги – у нас же тихо и неподвижно. Иногда мне кажется, вся твоя жизнь, как прохладный родник, тихая ключевая вода. Мне удивительно легко с тобой, твое присутствие остужает мой воспаленный мозг. Ты никогда не надоешь мне, я не изведаю пресыщения. И как, в сущности, несправедливо, что я не вижу твои прекрасные глаза, когда говорю с тобой…

   Мои мысли похожи на разомкнутый круг: я непременно возвращаюсь, откуда начал, но вдруг круг обрывается, и я теряю начало. Это обескураживает – я не могу понять, куда что подевалось? Тукаюсь, как слепец, туда-сюда, все напрасно. Но только вспомню тебя — одно сознание, что ты существуешь – целое небо, вселенная – я перестаю метаться и как бы утверждаюсь на земле. В конечном счете, мир прочен и незыблем: демографические расшатывания ему не помешают, во всяком случае, не навредят. Ведь я прав?

   Сегодня лил дождь с утра, и я брел по лужам на службу (на работу). Это на другом конце города, нужно вначале долго ехать, затем идти по мокрому, неровному асфальту, терпеть шлепки, брызги. Знаешь, осень бывает такая скучная, надоедливая, тоскливая. Как сегодня. Я не люблю серый цвет, а он всюду: в тумане, в облицовке стен, в гладком облизанном тротуаре, в угловатости людских фигур, запахнутых в серые коконы плащей – ни лиц, ни улыбок, манекены. Смотришь под бегущие ноги – капли пиками втыкаются в мутный глянец, как радостно встретить неожиданный радужный отблеск… разлитого машинного масла или бензиновое пятно! Разноцветный веер. Павлиний хвост. Из грязи, из пачкотни, из человеческой криворукости и неряшливости.

   Весь вечер читал книгу – Чехова. То, про наружную погоду. Я люблю дразнить меланхолию и ворошить, тревожить подсыхающую ранку – доставляет некоторое странное, неизъяснимое удовольствие. Я – не мазохист, во всяком случае, в неопасном его проявлении. Некоторые испытывают наслаждение в пытках ближних, я же – в собственном терзании. Это лучше, правда? Честнее. Ты – моя совесть, и поэтому я спрашиваю тебя. Не сердись, что я завелся и начал говорить глупости, сам не знаю, что со мной: иногда хочется дурачиться, кривляться, плеваться, скакать, вприсядку пуститься что ли, до одури, до изнеможения, чтобы устать физически и не думать – упасть и лежать без движения. Все осточертело. Сто чертей, мило, не правда ли? Глупо? Скажи.

   Я отвлекся и не сказал самого главного – зачем, собственно, взялся писать. Ты – умная и понимаешь, что люди, даже самые близкие, не настолько бескорыстные и независимые, чтобы так сесть и написать письмо, записку, тем более такую несуразную, комкастую, почти бредовую, какую пишу тебе я. Это предосудительно? Корысть? Скажи, ты все знаешь?

   Впрочем, объяснения – это лишнее, ты и так понимаешь причину моего возвращения к тебе. Нет, я не обнадеживаю себя, я уверен настолько, что самому противно. Прости. Милая, милая Зоя, Зоечка, я не потревожил твоего покоя? Нет, конечно, нет. Ты никогда не сознаешься в противном мне, ты меня слишком для этого любишь, слишком ценишь, бережешь и лелеешь, как какое-нибудь неоцененное по достоинству ископаемое, сокровище, цену которому ты одна знаешь во всем мире, бесстрастно отодвинувшем представленный экспонат в сторону: мол, неинтересно, вяло, нудно.

   Иногда я ловлю себя на мысли и недоумеваю: почему ты не вгрызаешься в меня из любопытства, из той свойственной человеку любознательности, которая есть у всех, вроде родинки. Видела часовщика в конторке, который орудуя отточенным инструментиком, моментально препарирует металлического пациента Тик-Така? Еще у него имеется такая пузатая лупа, в которой неестественный глаз расширен, будто вспучен. Я всегда норовлю распотрошить то, что привлекает. Какая-то мания. Ты же бездействуешь. Ты не любишь лягушек, с отвращением относишься к анатомическим откровениям, вид крови пугает тебя – у тебя кружится голова. Я понимаю.

   Какие гадости! Опять гадости. Дразню, мучаю. А знаешь отчего? Нет, не скажу пока, не сумею. Прошу тебя, Зойка, выбрось эту галиматью за борт, как швыряет моряк, старый моряк, нет – просоленный брызгами моряк, нет – продубленный ветрами моряк, опять нет – уставший моряк… Просто сожги в урне, порви на тысячу кусочков или, уж совсем прозаично: опусти в стоящее под раковиной на кухне мусорное ведро это послание. И еще, пожалуйста, не пиши ответ – я все выдумал про себя. Да, я работаю, да, есть успехи, интересные находки, но о которых еще не время говорить, потому что они сыры и нужно ждать, когда подсохнут. Да, я почти счастлив…»

 

   «Дорогой Сергей (зачеркнуто), Сережа!

   Так неожиданно, так приятно было получить от тебя вдруг письмо, что я … растерялась поначалу, все летело у меня из рук, сыпалось и падало (именно таким образом все, что со мной происходило тогда, мне представляется). Мало того: падало и разбивалось, укатывалось и растекалось, я ничего не могла удержать, ничего. Подруги спрашивали, удивлялись, на работе недоумевали – я едва не схлопотала выговор за брак. А я все думала, обдумывала, что отвечу. Я и теперь, когда конверт заклеен и отправлен в свой путь, не перестаю сочинять, как будто все пишу и пишу тебе, а в голове, как сладкая заноза, сидит одно слово: «любимая».

   Как долго я ждала. Ты все больше молчал, бывал, угрюмым, хмурым, казалось, ничего не видишь, не слышишь. Но мне хватало твоих теплых, ласковых рук – трогательных, бережных, робких, заботливых рук, скрытного, но доброго человека.

   Я знаю, ты одновременно и мягкий, как пластилин, и крепкий по-мужски: не заплачешь, если больно. Слезы тебе не идут. Не сомневаюсь, ты своего добьешься, ты – упорный, только вот подчас тебе самому неведомо, что тебе нужно. Иногда, мне кажется, ты вечно будешь стоять на перепутье, это твое место: шаг-два в сторону и обратно. Я в который раз перечитываю твое письмо и натыкаюсь на фразы, подтверждающие такое суждение.

   Девочкой я часто влюблялась, да и много позже… Я – не святая, но то, что было с тобой — такого никогда не было. Не считай меня сухарем: что я пролистываю страницы и, между прочим, отыскиваю материал для колкостей. После стольких месяцев, дней и ночей нашей разлуки весточка от тебя значит в моей жизни также много, как… как твои воспоминания о моем существовании. Я не равнодушна к тебе, по-прежнему неравнодушна, мне было с тобой хорошо, я была счастлива, и возвращения тех, минувших дней я жду, ночью и днем, во сне и наяву, буду помнить и надеяться…»

 

   «Какое счастье: я не одинок! Сознаться, меня тайно преследовало смутное, тошное предчувствие, опасение, что буду отторгнут. Но получив твое письмо и прочитав его тысячу раз подряд, понял беспочвенность, напрасность, глупость своих опасений – ты все та же, те же глаза, губы, волосы, их дух (я будто вижу, осязаю и задыхаюсь), то же повиновение и сиюминутные капризы, та же чуткая, внимательная сдержанность и доверчивость. Пожалуйста, оставайся такой всегда. Не будет меня, не будет тебя, а тот образ, который вижу, все также будет виться где-то, быть может, в небесной голубизне, в белесой паутине рассеянных облаков, и кто-нибудь в этом будущем мираже, неизвестный нам, сумеет прочесть твое изображение. Это будет не сложнее, чем расшифровывать иероглифы.

   Знаешь, ушибы, которые всегда неизбежны при приземлении, отныне совсем безболезненные, как будто меня вымазали в волшебном бальзаме, даровавшем ту вожделенную невесомость, и падения стали такими мягкими, что я… это даже не падения, а так, пустячок. Я легкий, как пушинка, ни одной ссадины. Мысли перестали путаться, тесниться, как мужланистые солдаты, перестали наползать друг на друга. Столько места, что я стал опасаться, как бы этот образовавшийся сквозняк не выветрил моего трезвого благоразумия. Без него никак нельзя. Работа требует жертв.

   Кстати, о работе. Одна фраза, нет, ты только послушай: в биографии одного дурака, знакомого с Диккенсом, упоминается следующая подробность жизни писателя, и она умещается в одной фразе – «постоянно работая». Каково! Вздор, абсурд, абордаж! Ты слыхала когда-нибудь такое наглое утверждение, непонимание, достигшее аномалии. Чарльз, видите ли, много путешествовал, морем. Европа, Америка, публичные лекции, чтения и писал, писал, писал. Море, тебе это известно, для меня тайн, как сказать, чтобы не вышло – хвастаю — словом, мы знакомы. Как близкие родственники, или, к примеру, как топография бороздок на моей ладони.

   Поэтому перед воображением с живостью рисуется следующая картина (признайся, перед твоим также): волны с седыми шапками, горизонт, синева и тучки, много тучек, задумчиво нависших над океаном, будто нахмурившимся. Он, Чарльз, сидит у иллюминатора, круглого и широкого, в котором видна вода, горизонт, сидит за удобным столом в кресле, слегка покачивающимся, один… и пишет. Причем, пишет постоянно, под шум рокочущих волн, под крики проносящихся мимо чаек, которым нет дела до одинокого, скучного человека, запертого в душном помещении, не отвлекается, разве по мелкой нужде: еда, сон, функции организма. Вот такая, видите ли, идиллия наедине с бумагой, пером и собственными мыслями. Сколько раз я закрывался на ключ и силился отделаться от мира. Напрасно.

   Ты знаешь, милая концовка у этого доброжелателя: он заключил, наверное, искренне веруя, что сэр Чарльз умер от работы. Я почему-то вспомнил шахтеров Украины, забастовки, взрывы в штольнях, обвалы…»

 

   «Здравствуй Сережка.…

   Все-таки много в наших отношениях чудного, оригинально-неподражаемого, чего некоторые и вообразить не сумеют. Любой наблюдатель.… К примеру, чего стоит твое письмо, мой ответ! Чего проще договориться на словах и уладить все полюбовно, либо.… Ан нет, эти причуды, излияния, откровения. Я много думала о тебе, о себе, о нас. Но так и не смогла ничего решить, может быть от того, что это сумасбродство меня морально подкрепляет, как пьяницу порция горько-бодрящей водки.

   Я верю в тебя, верю в твой талант, в твою ненаписанную книгу, в твою еще не прожитую и еще не начатую жизнь. Твои слова, сказанные в тот августовский вечер накануне… накануне…, ты знаешь, тот день, я часто вспоминаю. Тот день, когда был закат, холодало, но все равно было уютно. Прижавшись, мы сидели – скамейка у самой воды, шорох волн – день еще был светлым, таким необычным, красочным, и ты сказал: «Вот именно так я хотел бы пропитать свою будущую книгу, чтобы от нее также тянуло прохладным ветерком, запахом травы, и чтобы она, ослепив ярким полуденным солнцем, мягким движением приложила к опухшим векам невесомую повязку, матово-бархатную, целебную, как этот закат». Так ласково сказал, но вместе с тем твердым и уверенным голосом. Этот шепот на ухо я восприняла почти как призыв. Я поцеловала тебя тогда, но ты, мне кажется, цену этому поцелую не разглядел. Я поклялась в тот миг быть тебе верной, я поверила тебе и стала твоей, я и теперь остаюсь твоей, твоей рабыней. Ты ушел, теперь хочешь вернуться, я подчиняюсь. Я жду, только одна просьба – приезжай скорее, пока я не ослепла от слез. Напиши скорее эту свою книгу и… возвращайся»!

 

   «Зоя, или лучше: Зинульчик, я сегодня в ударе! Правда, перо подчас чересчур вольное, я бы сказал: дерзкое, но со временем я с собой совладаю, теперь главное – не останавливаться. Как бы я не высказался, сейчас это важно – для меня, для тебя, ты этого ждешь, ради этого я пишу, прервав схимническое молчание. Я живу, я дышу сейчас этой надеждой, не дам увять ей, как неоплодотворенному цветку.

   Все будет, как прежде: рассветы, попутный ветер, мы будем вместе, только расстояние,… которого мы постараемся не замечать (тут множество примеров: от Монтеки и Капулетти до бедного Набокова). Я буду вдыхать всю ту прелесть, — настоянных на русских, именно на русских, не интернациональных, травах, — народных былин и сказаний, коими я окружен с детства наподобие увитой плющом клети, а ты будешь моей Аленушкой, моей Василисой прекрасной, моей музой. Вспомни Пушкина: кто наставлял его в амурных излияниях, кто чертал его маленькой, но подвижной сухонькой ручкой в пергаментном свитке? Она. Муза. Женщина, одна из череды обыкновенных, в словах и звуках, в письме отравленного любовью обретшая экстремальные характеристики: красота ее только невиданная, шейка лебединая, равно как и поступь (лебедь плывет). Губы – алые, щечки – розовые, коса – до земли.

   Красное словцо. Как хорош русский язык! Я сейчас говорю, пишу все подряд, как думаю, в той же последовательности. Помнишь, как мы на пару учили английский – два робота, два железных контейнера. Мне чудилось, что внутри меня гремят какие-то шестеренки, а ты говорила, что ходишь по фразам на шарнирах.

   Читал вчера всю ночь в журнале «Новое время» одну занятную вещичку автора, кстати, с именем таким же занятным, как его творение: Эрнст Богатый (думаю псевдоним). Так вот автора из новых. Сейчас все новое: нравы, эпоха, люди, машины, предметы обихода, продукты питания, водка.… Хотя, по сути, в этом новом ничего нового нет, все это давно существует и известно. Не будь во мне стольких противоречий! Пересиль я отвращение к естеству земного копошения! Одолей леность к кропотливой, сидячей (я ведь неугомонен, как мальчишка) переписке с бесчисленными исправлениями, помарками, подчистками и со скучными округлениями, — без них же не обходится любая созидательная работа, — я написал бы нечто приблизительное в надежде на лавры (ведь нужно когда-нибудь что-нибудь получить, для самоутверждения, по крайней мере)! Столько сейчас во мне блуждает искорок, точно в бенгальском огне. Обидно потухнуть вхолостую.

   Надо сознаться: у меня были неудачные попытки, я малевал как балаганный гример, в моих фестончиках а-ля Людовик XIII фигурировали смазливые девочки, отважные мальчики, взрослые бесплотные привидения, коих оживить было выше моих сил, отчасти из-за противоборства этой плоти. Во мне сидела злостная червоточинка, которая выросла до размеров глобуса. Если вначале ее можно было придавить, то с некоторых пор для всех этих гор, рек и лесов понадобилась гигантская пята, несоразмерный моему, каблук. Ну, а теперь я целую тебя в щечку и спешу на свое привычное лобное место…»

 

   «Сережа, у меня такое чувство, что, несмотря на возобновление переписки и на твое обещание приехать, мы никогда не встретимся. Я не могу объяснить, откуда оно взялось, мне только страшно, от одной мысли, что это возможно. Раньше, когда ты уехал, и тебя уже не было в моей жизни, я как-то свыклась и больше о тебе не думала, не вспоминала, старалась не вспоминать, как будто ты умер, погиб. Не скажу, что мне стало легче, но постепенно, это действительно продолжалось долго, я забывалась.

   Я оправдывала твою потерю объективными причинами, форс-мажором, а не простой, убийственно-обыкновенной человеческой слабостью. И мне это помогло до той поры, когда пришло от тебя письмо через столько времени. Я даже удивилась вначале: как оттуда можно написать? Потом спохватилась, что это я? Я действительно была почти помешанной.

   И теперь у меня опять такое чувство, что ты где-то далеко, далеко, там, откуда нет пути. Что кто-то глупый пошутил со мной, подделавшись под твой слог, твою руку, может быть, твой прежний дружок, с кем ты откровенничал в этой жизни, кому поведал историю нашей… дружбы и кому доверил некоторые подробности, настолько интимные, запретные, что мне неловко делить их с кем-то третьим.

   Я не парю, я в пару – неудачный каламбур. Кругом  столько пару от глажки, что у меня постоянно болит голова.

   Помнишь Нелли, она развелась с мужем. Хотя ты его не знаешь. У меня никаких перемен. В школе я любила перемены, особенно большую, и теперь мне их не хватает. Кажется, идет один длинный, бесконечный урок, на котором даже страх получить двойку отсутствует. Вообще кругом какое-то бессердечное безразличие – сплошная нудная тягомотина. И голос этот, безразличный, запрограммированный голос, что талдычит одно и то же без устали день-деньской, на самом деле никакой ни учитель, а просто рядится то в один, то в другой образ: заведующей, соседки, подруги, старушки со скамейки,… но не может, совсем не может научить этой проклятой жизни.

   Терпеть? Я не выдержу. Нелли тянет меня в ресторан. И я пойду».

 

   «Моя верная, драгоценная Зульфия! Выпал снег, белые рельсы, снегири.… У вас, наверное, курортная теплынь, нежитесь в лучах мягкого солнца, солнца-плюша. Завидую.

   Почему ты не можешь иногда развлечься? Это так же естественно для живого человека, для милой симпатичной девушки. Помнишь нашу встречу: под звон хрустального бокала мы танцевали на балу, я провожал, и ты упала в мои объятья… Черт, не найду рифму. Это было замечательно, я часто вспоминал, вспоминаю.…

   Почему мы не встретимся? Конечно, встретимся, обязательно встретимся, просто не можем не встретиться, ты – моя южная красавица. Что за чудные сны: катастрофы, катаклизмы! Они в стороне, пойми. Помимо нас существуют: за экраном телевизора, в новостях, в газетах, в их нестройных строках, таких не похожих на наши сны. Завтра ты проснешься, и у тебя будут уже другие мысли, радостные, восхитительные, живительные, не те, что у обреченного на казнь, на смерть.

   И это уже само по себе замечательно, благо. Нужно научиться радоваться каждой минуте жизни. Если кто-то скажет, что томление – вред, и необходимо преодолевать упадок, не поддавайся – ты лишишься той части жизни, которая гарантирует незабываемые минуты возрождения. В большей мере, все катастрофы жизни надуманы, и фиаско преследует тех, кто пытается их нейтрализовать. Я это умозаключение вычитал у одного древнего философа, настолько древнего, что надгробие его обветшало и было заменено  стандартной ажурной безликостью. Но как должно быть он радовался этой перемене, как ликовал его дух, витавший над развернутой стройкой! Все меняется к лучшему, я верю.

   Мой дом был разрушен, меня изгнали из общества и пытаются доказать, что я сам совершил побег. Меня лишили будущего (так им кажется), заперли, загнали в угол уколами бумажных пик – условности, которые для многих значат закон. Но мне по-прежнему дышится свободно, у меня есть нечто большее, чем прочность благополучия, странные приобретения общества, вроде таких как: нравственное спокойствие, патриархальные семейные пережитки, настолько эластичные, что одно и то же может вознести одновременно как на подиум, так и на эшафот. У меня есть уверенность в своей правоте, уверенность в праве на жизнь, в праве на счастье, на возрождения и две опоры, два человека: давно умерший философ и ты, моя самая живая, добрая муза, моя девочка, моя жена, мое дитя, мой бог и моя надежда».

 

   «Почему ты называешь меня разными именами? Почему ты все время говоришь и говоришь, но не договариваешь главного: когда приедешь, когда увижу тебя. Может быть, оттягиваешь таким образом встречу, тем самым ища выход из положения, в какое сам вовлек себя. И нужна тебе вовсе не я, а мой образ, что щекочет твои нервы, выводя из постылого аморфного состояния, презираемого всеми творческими личностями состояния.

   Почему бы тебе ни выбрать Джейн Лейн для этих целей, или, что все-таки ближе, достижимо, какую-нибудь московскую мисс с соответствующими твоему вкусу антропометрическими данными: шея, ноги и так далее, как ты описывал вместе с Пушкиным?

   Как говорится, не надо далеко ходить и писать можно с натуры. А она будет подавать тебе кофе, или, если ты предпочитаешь платонические отношения, будет посылать тебе воздушный поцелуй с подиума во время очередного шоу-конкурса и загадочно щуриться как-бы от блеска софитов на вопрос ведущего, кто ее друг?

   Впрочем, мне безразлично кого ты выберешь. Давай вначале разберемся в наших отношениях: сколько ты будешь мне морочить голову, и как ты рассчитываешь осуществить нашу встречу, если твои намерения серьезны? Я не люблю ультиматумы, но все знает меру и имеет свой конец. И пойми, наконец, что это просто невыносимо, это жестоко – опять наказать меня таким образом, ведь однажды я уже испытала наше расставание! Ты не помнишь, я помню. До мельчайшей подробности.

   Мы стояли в коридоре у лестничной площадки перед окном, в котором своими люминесцентными пятнами высвечивался небоскреб напротив. По лестнице поднимались, спускались люди, и ты каждый раз отворачивался в темноту, чтобы не разглядели твоего лица – ты уже прятался. Уже был далеко отсюда. Я плакала, но тихо, слезы сами лились, и ты, видимо, сжалившись, дрогнув, схватил судорожной рукой бумажку, приготовленную мною заранее без всякого обдуманного намерения, и подписал свои координаты, по которым в этом космическом мире тебя можно было отыскать.

   Я уходила первая, так ты решил. И ты, наверное, бегом сбежал по ступеням, когда я, успокоившись, скрылась за поворотом. Я еще не раз переживала это расставание, я и теперь, если закрою глаза, вижу, как иду по полутемному коридору, а спиной чувствую холод.

   Решай, я уже не та доверчивая дурочка, которую легко провести, да, собственно, никогда ею не была, просто любая баба может потерять голову, такие вот мы слабые существа, а может быть в этом наше преимущество?

   Я понимаю, что необходим близкий человек, которому ты мог бы доверить свое наболевшее – такой человек нужен, наверное, каждому, мне в том числе. Это беда, что рядом с тобой сейчас нет такого человека, и ты вынужден поддерживать связь с помощью писем. Это больно, это неестественно, не биологично. Тем более для человека, обладающего повышенным эмоциональным потенциалом.

   Но мне от этого не легче, не легче от такого понимания. Я – женщина, мне нужно большего. На первых порах я сдерживала себя, но прошло уже… сколько?.. да, три с половиной  месяца и только одни эти послания и ничего другого. Боже, как же ты справляешься с этим!? Или нет, постой, я только теперь осознала. У тебя кто-то есть? Признайся».

 

   «Моя Зухра, моя невольница, моя гордая и своенравная  наложница! Да, ты права: сейчас холодно, мерзкий холод, и согреваюсь я только тогда, когда сажусь за письменный стол и пишу тебе. Ты сердита за то, что я затягиваю удовольствие встречи, но ты знаешь, я занят: работа, сейчас приходится очень упорно работать, чтобы удержаться на плаву – кругом уже вовсю раскатывают Мерседесы и, если зазеваться, обязательно переедут, не моргнув глазом. Нравы, новая жизнь, которая меня почти никак не задевает, но я не старомоден, вот если бы удалось хоть что-нибудь оформить и опубликовать.

   Ты не поверишь, столько было сил и вдохновения, но с наступлением холодов все как-то скукожилось, похирело. Я устаю на работе, устаю в дороге, ночи сплю наповал против прежнего и совсем  упустил нити сочинительства, и это страшно, страшнее всего, потому что у меня в запасе больше ничего нет, чем можно было бы наполнить эту жизнь. Какая-то вакханалия в голове, а что творится в городе – вот где настоящий сумбур!

   Ты спрашиваешь меня, есть ли у меня кто? Ты не представляешь, насколько я изменился, насколько изменился город, который когда-то был моей родиной. Москва – это болото, я утопаю в нем, растворяюсь. Провинция мне милее, в ней я более выпуклый, отчетливее проявляюсь, становлюсь самим собой, как было когда-то в вашем румяном городишке. А на родном холоде я черствею, становлюсь бесполым, бесформенным, блеклым. Мне страшно за себя: неужели это все, я больше не выкарабкаюсь, и умру также тихим и незаметным, как дедушка Семен, бабушка Роза.… Неужели мне осталось доживать только прошлым – ведь таков удел стариков. Я не могу быть самим собой, подавлена моя мужская потенция, моя гордость, мои чувства. Моя безжалостная откровенность может тебя ранить, но это также все, что у меня осталось: редкие случайные приключения, брезгливость, запоздалое сожаление. Сожаление об утерянных: стыде, гордости за обладание женским телом.

   Вот в таком расхристанном виде я оказался сегодня перед тобой, моя совесть и мой идеал. Ты вправе судить, вправе отказаться от меня. Все равно я в «одностороннем варианте» буду беречь тебя, буду тебя боготворить. Чтобы ты не сделала, какой бы выбор…

   Я ведь помню, знаю, что ты мне изменяла тогда, в наши лучшие дни. Нет, нет, я тебя не обвиняю, как не обвинял тогда. Был четверг, я хорошо запомнил этот день, солнечный с млечно-туманным, знойным ореолом вокруг солнца. Мы не должны были встретиться в этот день, ты предупредила меня заранее, чтобы я не приходил – я всегда был послушен, и ты хорошо оплачивала такое мое поведение. Но я не мог без тебя и дня, вот в чем беда.

   И я пошел к Нелли, к твоей подруге, узнать, где ты? И она, Нелли, эта явная мужененавистница с холодными, равнодушными глазами и холеным телом, выдала тебя, не подозревая (вы не договаривались), и я бросился к тебе домой, не помня, что делаю, зачем делаю и как при этом выгляжу. Ты была не одна, я понял это по твоим заспанным – это в полуденный зной – глазам, становившимся по-совьи округлыми всякий раз, когда мы занимались любовью.

   Ты провела влажной и пахнущей постелью рукой по моей небритой щетине и мягко сказала, журя: «Небритый», — я всегда брился перед приходом, всегда. И еще: «Мы договорились завтра». Я сказал: «Так я приду завтра». Ты ответила: «Приходи». У тебя был виноватый вид, наверное, тогда ты решила, что впредь у тебя я буду единственным.

            Этот день был переломным. Потому что именно в этот день я понял, как я люблю тебя, как много ты значишь для меня, если я смирился. Остаток дня я провел в пивной – очень романтическое место, которое придало моим чувствам архитектурную законченность, переживаниям – апофеоз. Самое главное, на следующий день мы вели себя так, как будто ничего ни случилось, и тут я вновь подумал, а люблю ли я тебя?

            Сейчас я без волнения не могу вспоминать эти дни, и немыми губами шепчу слова благодарности тебе, судьбе, случаю…» 

 

   «Я была в ресторане. Это случилось непредумышленно. Нелли, ты знаешь, работает медсестрой. У них новый врач, хирург, он тоже из Москвы (видишь, люди приезжают к нам и остаются работать, кто хочет, находит выход, или вход, как говорит Нелли). Он пригласил Нелли и меня для компании, а для меня своего друга, тоже врача.

   За последний год в ресторане я была впервые. Мы были в «Зазеркалье» и сидели почти за теми же столиками…

   Его зовут Рустам, он из Сухуми, клянется, что такого солнца, как у них на родине, нигде нет, и народ самый веселый, и все подряд долгожители, — у него, действительно, веселые и красивые глаза, и светятся. Он много рассказывал, смешил, и на время я даже поверила, что он, беззаботный и неунывающий, и других способен этим обогатить. Давай все решать, мне необходима определенность. Скоро весна, у женщины с этим временем года всегда связаны особые надежды.

   Не подумай, что я хочу ссоры с тобой. Я тебя люблю, и всегда буду любить, но пойми, так жить невозможно: я страдаю от разлуки, от неизвестности. Лучше расстаться насовсем. На этот раз навсегда, безвозвратно. Порвать, как бы не было больно. Так будет лучше. Все равно в этом случае у нас останутся воспоминания. Я всегда хочу вспоминать о тебе только хорошее. Ты не сделал ничего мне плохого. Ты принес мне счастье, даже такое счастье, о котором я не подозревала – я не знала, что можно реветь и быть счастливой одновременно. Слезы счастья. Это твоя заслуга, понравится тебе или нет?»

 

   «Здравствуй зайчонок! Я всегда рад твоему письму.

   Даже плохим новостям. Эта зима принесла с собой столько разочарований, что явилась рекордсменкой среди предыдущих зим. И самое большое разочарование, вампа-разочарование, я предугадываю наперед, будет потеря тебя. Но я не стану удерживать. Знаешь, за это время я понял главное, что ни при каких обстоятельствах, ничто ни явится оправданием, я не должен, я не имею права делать тебя несчастной.

   Эгоист я отъявленный, но погибать буду в одиночку: картина твоей гибели не принесла бы ни дивидендов, ни эстетического удовлетворения. За эту зиму я перепробовал множество применений своему таланту, своим рукам: был писателем, кочегаром писательского труда, ударялся в коммерцию, где со свойственной мне прозорливостью выискивал искорки творческого вдохновения. Оказывается, существуют такие и в ледяной пещерной обреченности. Хотя всегда был чужд коварства, стяжательства и обмана, по природе своей невинный, как ягненок, обладал ненормированной, патологической честностью, и, что видится нелепым для делового человека, — вежливостью. Про таких, как я, говорят: «Жизнь била их, била, да ничему не научила».

   А все же я считаю себя счастливым человеком, не богатым, но счастливым, ведь это единственная субстанция, которую, наверное, нельзя измерить никаким инструментом, известным человечеству: еще не придумали. И даже обладая кусочком, песчинкой этого добра, уже имеешь что-то такое в жизни, что оправдывает ее, придает ей значимость, как выражаются экономисты «полезность». Стоит жить, коптить небо. И этому счастью я обязан тебе, так неужели я отплачу злом.

   Теперь я понимаю, как никогда, что я – неудавшийся литератор, по сути, я никогда не понимал цели писательского труда, его подноготную, для чего вся эта волокита, эта мука? Для меня больше важна была секретная притягательность этого труда, его мнимая, обманчивая тайна, магия, еще один обман, счастливо сочетающийся с песчинкой моего не мнимого, истинного счастья. Этой ворожбе, этим сумбурным бессонным ночам творческих раздумий я уделил частицу своей жизни, предполагающей различные варианты выбора формы счастья: обратится ли оно в золото, или эфемерность бесплотных ощущений.

   Конечно, мне будет не хватать тебя. Как не хватает сейчас денег, не хватает признания, воздуха, морского бриза, друзей, шумной ватаги грубых матросов. Я рассказывал тебе о них, не дающих покоя перед построением на отбой, на котором зачитывался очередной суточный наряд, составляемый мною ежедневно, еженощно. Который я черкал, корнал до такой степени, что бумага из плотной, с красивым линованным орнаментом, превращалась в жалкую ветошь, рванную и грязную, с жирными помарками, совершенно неудобную для чтения.

   Я выходил с этих построений, как  с экзекуций, мокрый и воскресший, ибо контекстом этих построений являлось мое осуждение: обсуждение моих человеческих и личностных качеств, выходил на палубу за глотком свежего воздуха, в то время как все расходились, довольные или недовольные, озлобленные. И дышал так усиленно, что легкие трещали от нагрузки, звезды трепетали на черном войлочном небе, и была особая прелесть в этой тишине и умиротворенности, которая воцарялась на земле, на воде, на железной палубе военного корабля после споров, эпицентром, глобальным ядром которых были записи, сделанные моей рукой – мой единственный удавшийся труд». 

 

0
23.05.2020
29

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть