Дом, в котором мы жили

Прочитали 84
12+

Мозаика памяти

Сегодня мой восьмидесятый день рождения. Супруга моя, Ольга Павловна, хотя и стара, все же очень любит отмечать праздники и особенно именины. В такие дни в нашем доме всегда много гостей. Мы собираемся за большим столом с самоваром, пьем чай с грушевым пирогом, и вспоминаем истории давно ушедшей юности.  Ольга Павловна, непременно расчувствовавшись, приносит в гостиную альбомы с фотографиями, открытки и детские рисунки. Глядя на снимки, она вспоминает все до мелочей. Я же никогда не любил рассматривать фотографии, потому что возвращение в прошлое всегда наводило на меня неприятные размышления о конечности жизни. Вглядываясь в снимки, я с трудом вспоминаю казавшиеся тогда важными имена окружавших людей, значимые события и тревоги жизни. В такие минуты сам себе я кажусь бессмысленным и ничтожным. Неужели это действительно я? – думается мне. И неужели все это и впрямь со мной было? Но сегодня я случайно нашел одну старую карточку. И давно забытая история разбудила во мне целый ворох воспоминаний. На фотографии старый дом, чернеющий у густого леса. На крыльце, облокотившись друг на друга, сидим мы, молодые еще ребята. Утреннее солнце охотно тянет к нам лучи, а мы прячем ладонями лица от его яркого света. Это было тяжёлое время эпидемии смертоносного гриппа. Я служил рабочим на кухне в маленьком городке. Жили мы тогда жизнью бесцветной, работящей и трудной. Что видел я? Лишь только грязь, толкотню среди набитых телег, и пошлую, диковато взвизгивающую брань на кухне. Но почему же память так дорожит этим давно ушедшим временем? В тот вечер я уже не мог ни о чем другом больше думать. События и имена тревожили воображение. То, что прожито по-настоящему, не будет забыто! Об этом моя история.

 

I

Но, прежде чем начать рассказывать, представлюсь дорогому читателю. Я преподаватель математики и уже много лет служу в одном из столичных университетов. На момент повествования мне только стукнул тридцать первый год. Хотя, возраст не показателен.  Ведь жизнь человека ассиметрична: полвека может тянуться легкое, почти бессмысленное существование. И вдруг настает миг, момент истины, час расплаты, и взрослеет душа. Что это за час? У каждого своя история. Ведь только животный мир, цветы и деревья проживают свой век соизмеримо отпущенному времени. Люди же взрослеют мгновенно. И за новым знанием мир открывает перед человеком доселе неведомые пласты жизни и горизонты.

В детстве мы с братом, матерью и отцом жили в съёмной квартирке на окраине города. Отец был профессором, доктором философских наук. А мать, тогда еще студентка, слушала его курс в университете. Вечерами у нас собирались преподаватели, доктора наук и прочая интеллигентная публика. Гости садились за большой круглый стол в гостиной, покрытый бархатной скатертью, пили чай из высокого медного самовара, в котором я, прохаживаясь по комнате, любил находить собственное искривленное изображение, читали Мандельштама, Бродского, рассказывали истории. К застолью мать покупала сладости в кондитерской у Берга, и непременно три или четыре сорта разного чаю. Иногда приходил музыкант Баратынский, изящный юноша со сливовидным лицом и глубокими, поддернутыми загадочной грустью глазами, которым я, почему-то, завидовал. После чая он обыкновенно садился за пианино. –Ну, Митя, вальсок, давай – просил кто-нибудь из уже разгоряченной публики. И из-под долгих его пальцев, туманно, будто пыльца по воде, вдруг расплывалась музыка. Что это за вальсок такой, и как это помнит он, на какие надо клавиши нажимать, ведь они все одинаковые, — думал я, стоя в углу комнаты.  Потом гости снова садились за стол, доставали из книжного шкафа карту и принимались ее разглядывать. –На север надо идти, — говорил кто-нибудь из-за стола. – Нет, лето обещают холодное, давайте южнее, по реке! Да и селений там больше! Отец был членом небольшого общества по распространению грамотности. Это был кружок единоверцев, конгениальных товарищей, которые раз в год, обыкновенно в начале лета, приезжали в какой-нибудь провинциальный город или деревню и устраивали чтения для местных ребятишек. Они называли себя Федоровцами, по имени первого книгопечатника. Привозили в села учебники, проводили в школах открытые уроки, рассказывали про русских художников, дарили дорогие иллюстрированные детские книги. Отец всегда говорил, что интеллигенция – это последнее слово нации. «Всю тяжесть истории берет на себя не толпа, а личность! Потому мы должны взрастить ее с малого! Вообще в нем много было высокого, даже эпического. Он был редкий кристалл, выращенный вне времени. И не предрассудки серых людишек, ни денежные трудности, ни бессмысленность жизни, которой прикрываются часто бездельники, не сломали его веры в свои убеждения. Он был тем самым счастливцем, который бог весть откуда, знает, как жить. И много, жарко спорили о будущем, говорили о духовности. «Не всякий интеллектуал – интеллигент, и не всякий интеллигент – интеллектуал» — часто повторял Прохор Егорович, старомодный, красиво седой преподаватель русской словесности. И кто-нибудь обязательно вызывался с ним спорить. Даже мать с отцом пускались в споры. Олеся Михайловна говорила, что сила знания в том, что оно каждого способно превратить в достойного человека. Люди были равны для нее, маленький росток нравственности и доброты она видела в каждом. А отец, Алексей Федорович, наоборот, считал, что не всякого стоит учить. Особая человеческая порода, выкованная воспитанием и временем – вот, что он искал в людях. Но для меня, маленького мальчика, в ту пору было загадкой: чем так разнятся между собой люди? Многое из этих разговоров взрослых мне было не ясно. Таинственными и непостижимыми казались обсуждаемые ими книги. Мир казался волшебной сказкой. Почему солнце жарко? Зачем живет человек, и что будет, если прочитать все эти стоящие в шкафу книги? Люди, окружающие меня, были добры ко мне. И долго еще верил я в тот самый росток и не знал, что есть на земле и зло, и неравенство, и несправедливость.

В преподаватели я пошел охотно, потому что с ранних лет показывал способности к точным наукам. И в первый же год учебы среди оливковых стен училища встретил свою первую любовь и будущую жену Ольгу Павловну. Ах, как же она была хороша! Только представьте: яркие карие глаза, черные, будто воронье крыло, волосы и белоснежная девственная кожа. Совсем как «Курсистка» Ярошевича. Нас познакомил общий друг, тоже преподаватель, на одном из квартирников, популярных среди молодежи в то время. Нам было легко друг с другом. Оля была моим слепком, моим отражением! А я так любил ее, что мне казалось, что она единственный смысл моей жизни.   Мы быстро поженились и прожили в браке около пяти лет. Но Господь не давал нам детей. Оля очень переживала. В церковь ходила, исповедовалась. И прощения у меня просила! –За что, — отвечал я. –Если обидела, прости. Чистота в ней была, понимаете!  И я также хотел прощения просить, но не решался. Так тянулись наши дни, и со временем мы стали холодны друг к другу. Все чаще мне казалось, что жизнь обманула меня, потому что вместе с любовью к ней я утратил и смысл жизни. Но разводиться мы не решались. Может быть от того, что не знали, на что опереться теперь в жизни. Ольга Павловна не теряла надежды наше положение исправить. И однажды, даже принесла домой гадальные карты, купленные на барахолке у какой-то стриженой молдаванки. Потом появились платяные мешочки с заговоренными бусами и камнями, тонкие книжицы с таинственными знаками. Все это она призывала помочь найти такое неверное женское счастье. Так прожили мы еще два года. Но однажды все должно было перемениться.

Дом

Однажды, зимним вечером, я получил письмо от двоюродного дяди. Архип Осипович писал, что окончательно решил покончить с делами в Москве и перебраться на юг на заслуженный отдых. А по сему, дабы облегчить переезд, он теперь избавляется от накопленного имущества. Дом в Белозерске, доставшийся ему от деда, и давно пустующий без хозяев, он дарует нам с Олей, а брату моему, Дмитрию, доверяет картонажную фабрику. Мы с супругой очень нуждались в ту пору в деньгах, и потому решили не откладывать продажу подаренного дома. В Белозерск решил ехать я один. И уже в конце недели, ранним утром, мы с женой, провожавшей меня, стояли на Приморском вокзале в ожидании поезда. Погода была скверная. На улице уже давно стоял минус. К тому же дул холодный северный ветер. Мы оба продрогли, пока добирались до вокзала. Ольга Павловна вся съёжилась, ей то и дело приходилось доставать из карманов озябшие руки, чтобы придерживать шляпку. Отчего она замерзла еще больше, и уже даже была раздражена. Но вот поезд, наконец, подошел, я быстро устроился в купе, помахал из окна жене и отправился в незнакомый город.

В дороге я хорошо исследовал на картах новую местность. Дом, подаренный дядей, был построен на краю Элейской равнины, в городе Белозерске, на Северном полуострове. На западе полуостров был соединён с соседними государствами двумя автомобильными мостами, а на востоке с материковой частью его связывал тоненький перешеек. Добирался я целых четыре дня, и за это время очень устал от дороги. Ведь Белозерск —   это самая отдаленная северо-западная часть нашей страны. Город встретил меня дикой, будто с цепи сорвавшейся метелью. Я вызвал машину, и прямиком направился по адресу к дому. Не смотря на то, что солнце уже поднялось, на улицах было не привычно мало народу. Единственными, кого я встретил по дороге, были рабочие мужики в истертых овчинных тулупах. Они грузили лес на телеги, чтобы везти его на рынок в город.

Славный деревянный домишко весь облепленный снегом, с высоким фронтоном стоял одиноко возле самого леса. Много лет назад в этом доме вместе с женой и двумя сыновьями жил дядин прадед, политический, попавший в Белозерск на поселение. Я помню его на фотографиях. Белесый, кряжистый, с густой окладистой бородой, днем он рубил лес и плотничал, а вечером брал лодку у местного старосты и ловил рыбу. Внутри дом оказался сыроват и темен. Комнат было четыре. Добротная мебель из дерева, резная, покрытая лаком, сделанная самим дедом, давно стояла запыленной. На кухне из большого окна виднелся лес.  Над обеденным столом висели сковороды, жестяные кружки и прочая утварь.  Дядя рассказывал, что дед, внезапно заболев, и предвидя кончину, отправил жену и детей на материк, а сам начал потихоньку копить на похороны, и продавать мебель. Но болезнь быстро взяла свое, продать он успел только кухонные табуретки. В углу слева от обеденного стола все также стояла его кровать, в последний раз уже после смерти заправленная служителем церкви. Над кроватью висели часы, церковный календарь и вышитые шелком картины с изображением кельтских орнаментов. У самого входа пылилась небольшая печурка, на ней возвышалась стопка журналов «Северная звезда», одно из немногих печатных изданий, привозимых в ту пору на полуостров. Чтение было единственным утешением деда в последние дни. Дом долго пустовал. Все здесь, и стены, и мебель, казалось, давно привыкли к своему одиночеству. И смотрели на меня как на варвара, нарушившего покой их бессмертной жизни. 

Я растопил печь, зажег лампу, лег на кровать и оглядел комнату. Жалко было отдавать в чужие руки все это целомудренное добро. Мне вдруг захотелось заново прожить жизнь деда. Также вставать на рассвете, умываться едва теплой водой, тяжело работать, собирать грибы, сушить их вместе с листьями мяты или брусники на тонких льняных веревочках, охотиться вечерами или удить рыбу. Как хорошо было бы нам в этом доме с Олей. Она представилась мне в красном, украшенном белоснежным кружевом платье, овчинном тулупчике на плечах и белых остроносых сапожках. Какими славными, честно прожитыми показались мне ушедшие дедовы годы. Ведь, попав на поселение, он мог пасть духом, замерзнуть, или просто спиться! Но нет! Крепка порода человеческая!  И вот какой дом построил!

 

 

Один на полуострове

Утром, в светлом расположении духа, я отправился осмотреть город. Но Белозерск показался мне скучным и непривычно безлюдным. Невысокие казенные домишки из грязно-желтого кирпича тянулись по всей длине похожих друг на друга улиц. На главной площади, сплошь покрытой снегом, возвышался кинотеатр. Старинное здание с колоннами и высокой лестницей портили безвкусные рубленые буквы «Искра», сделанные из дешевого ярко-зеленого пластика. Справа на небольшом пригорке стоял памятник железной руде в виде необъятного куска породы. В дали чернела тюрьма. Сизая, бескрайняя снежная даль, то там, то здесь проглядывающая между домами, будто преследовала меня всю дорогу. Ее тоскливая и неприютная, щемящая душу красота словно предупреждала о чем-то печальном.  И оплакивала всякого, ступившего на эту землю. 

Добравшись до центра, я поразился тому, как непривычно безлюден город. На площадях, в магазинах и лавочках почти никого не было. А те, кого удалось мне встретить, прикрывали носы медицинскими масками. Что это здесь, эпидемия, что ли? — подумал я. Замерзнув, на минутку я заскочил в Гастроном. – Куда прешь, отойди, — крикнул мне какой-то забулдыга, когда я приблизился к нему в очереди. Люди почему-то старались не подходить близко друг к другу. И повсюду на стенах домов и тумбах, где когда-то висели афиши, теперь краснели плакаты: «Горожанин! Мой руки!», «Берегись вируса!».  А у светофоров молодые ребята в красных жилетках раздавали водителям листовки с призывом поучаствовать в строительстве городской больницы. Столовые и питейные заведения были закрыты. Я зашел в универмаг, в надежде купить там чего-нибудь горячего. Но скудные витрины не изобиловали продуктами. В мясном отделе большими кольцами были разложены сырные сосиски и позеленевшая уже какая-то колбаса. Хлеб – только черный, да маковый бублик, из сластей ягодное варенье и сгущенка. Взяв только бублики, я вышел на улицу и стал осматриваться, где бы в городе мог располагаться нотариус. Вдруг ко мне подошел плохо одетый старик. Истертая черная бекеша его была подпоясана сине-красным вязаным шарфом, на плече висела такая же, как будто стянутая с ребенка, сумка. Шапка ушанка сбилась на бок, из-под нее торчали седые кудри. Лицо его, простонародного склада, казалось болезненным.

-Здравствуй сыночек, помоги дедушке! – произнес он надтреснутым голосом. Боязливо оглянувшись, дед встал спиной к улице и высыпал из карманов на стоявший рядом столик какие-то безделицы. Посеребрённые женские часики с разноцветными стекляшками на ремешке, пачку нераскрытого печенья «Мишутка», компас с дешевой цепочкой и крышечкой, сувенирные игральные карты, и еще что-то.

-Выручи, миленький, будь милосерден! Я достал из сумки купленный бублик.

-Кушайте папаша, на здоровье, а больше ничем помочь не могу!

-Прошу тебя, возьми хотя бы, печенье!

— Идите, папаша, насобираете еще!

-Да как же я насобираю, мне ехать надо, город вот-вот закроют!

-Это отчего же? – усмехнулся я.

Но старик уже собрал обратно в карман свое добро и направился к лавочнику. Новость о закрытии города встревожила меня. Я отправился на вокзал, посмотреть, что на самом деле происходит. По дороге я набрел на контору нотариуса, но было закрыто, что еще больше усугубило мои тревоги.

На вокзале собралось много народу. Мужчины и женщины, большей частью в синих рабочих куртках, не успевшие купить билет, с дорожными сумками стояли в зале у касс и на улице. Народ был взвинчен. Люди громко возмущались, проклиная власти города и начальника вокзала, стучали в окошки касс и требовали, чтобы их снова открыли.

-Держитесь, товарищи! Глава города едет!  – Черта с два! Нас теперь заставят строить больницу или поселят вместо заключенных! – слышалось из толпы. Толстая тетка в пуховом платке собирала подписи на жалобной бумаге. Рабочие в синих куртках оказались шахтерами. Выходило так, будто город и впрямь должны были закрыть из-за эпидемии гриппа со дня на день. Около часа я простоял на вокзале, ожидая, что что-нибудь прояснится. Но, кроме дружинников и полиции, ходящих вокруг озлобленных людей с дубинами, никого не было. Напряжение нарастало. Где-то в углу зала стали громко ругаться мужики. Кажется, один забрал у другого сигареты. Потом тот, что повыше и моложе, толкнул старшего. Началась драка. Бабы закричали, мужики полезли разнимать дерущихся. У того, что постарше, я увидел кровь у веска. Подошли полицейские. Я не стал ждать, чем кончится представление. И в надежде, что утром все же куплю обратный билет, вернулся домой. Но на следующий день город переменился окончательно. На перекрестках безлюдных улиц теперь стояли полицейские. С сегодняшнего дня, по новому закону, никто не имел права без особой причины перемещаться по городу.

Все случилось так быстро, что не укладывалось в голове. Где ночевали оставшиеся без крова люди? Мне не верилось, что власти оставят на улице столько народу. По дороге домой я взял несколько местных газет. Оказалось, что соседние государства уже давно поражены новым гриппом. Там не хватало ни лекарств, ни врачей, ни коек. И потому власти города решили, что Белозерск должен помочь соседям. И даже вложили немалые средства в строительство новых корпусов к городской больнице. Я попытался разобраться, насколько новый грипп опасен для Белозерска. Но газеты так и пестрили противоречиями. Например, в местном «Вестнике» писали, что новый вирус убивает через три — четыре часа после заражения. И в этом же издании какой-то заграничный журналист рассказывал, что вирус легко переносится и даже смывается проточной водой. А смерти наступают из-за побочных заболеваний. Все сходились только в одном: никто не знал, как лечить эту заразу.

Происхождение гриппа также обросло легендами. Одни говорили, что его изобрели за границей умышленно, чтобы погубить как можно больше народу. Другие винили кошек, собак и летучих мышей. Я даже нашел мнение, что в Белозерск вирус завезли специально, чтобы под шумок эпидемии закрыть тюрьму, в которой уже давно незаконно издеваются над заключенными.

Но что было делать мне? Почему город закрыли одним днем, не дав людям возможности уехать? На что должны были жить те, кто остался без работы? Ведь большую часть предприятий в городе закрыли. Власти Белозерска организовали штаб по борьбе с вирусом. Список членов его я нашел в столичной газете. Там были чиновники и общественные деятели, но почему-то не оказалось ни одного эпидемиолога.

Я узнал, что эпидемия в соседних государствах длилась с сентября прошлого года, и сейчас пошла на спад. Если предположить, что после закрытия границ в Белозерске остановится рост заражений, границы откроют максимум через два месяца. Эти размышления немного успокоили меня. Но на что я буду жить это время? И как рассказать обо всем Оле. Чтобы успокоить ее, мне нужно было разъяснить ей план своих действий. Я подумал, что можно попробовать устроиться в больницу, которую достраивали для борьбы с гриппом. Там, должно быть, нужны еще руки. Так началась моя новая жизнь в этом суровом городе.

Продолжение следует

05.12.2021
Светлана Солнцева (Озерова)

Писатель. Ищу работу копирайтером, контент менеджером удаленно. Лучший способ связи со мной 8 928 449 52 30.


Свежие комментарии 🔥



Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

Закрыть