Дневник студента: кассеты

Прочитали 148

Я смеялся с них, думая, как было бы хорошо прибить их в своём огороде.

Когда последняя снежинка перешла в воду, испарилась, перестала быть в материи — я начал жить по новому. Должно быть я изменил свою жизнь к лучшему, перестал делать пагубные вещи для своего здоровья. К сожалению этого не произошло. Помню, начал сбегать, с пар ради этой прекрасной девушки. Красивая, славянская внешность с зелёными глазами, сразу видно — наша, русская. Мой телефонный разговор мог продолжаться с ней до часа, хотя, обычно я никому не звоню, и не разговариваю больше минуты.

      А вот Игорь совсем спился, перестал думать о своём будущем. Я его не призираю, пусть делает что хочет — дело не моё. Но хватит уже пить, Игорь, честно — хватит. Я понимаю, что в тебе течёт малая долька крови скандинавской нации, но, прощу, — хватит.

     Болью из прошлого я вспоминаю мутные воспоминания. Такие достигаются при смотрении на пожилой телевизор, который работает уже лет 30, и, мутный как вода в речке недалеко от дома. Если включить первую плёнку, — то там я сижу в кафешке, которую снесли на первом семестре, — твари. Включишь вторую — я шагаю под военный марш в голове, охраняя вещи студентов, а после ко мне подходят девушки, и, казалось бы, смеются над этим. Включишь третью — тупой разговор с педагогами.

— Коля, а ты что-нибудь делать собираешься? Совсем разленился!

— Да отстаньте от меня уже, я у вас в тюрьме год пробыл, делать мне нечего что-ли? Пойду обниму берёзку, а не это вот всё.

     Включишь чётвертую — Там Асенька, родненькая сердцу, но далёкая от разума. Мне не нужна она. Правда, я долго по ней скучал, думал, может позвонить? Интересный был бы наш диалог.

— Привет, Ася!

— Кто это?

— Это Коля, помнишь? (Ещё бы не помнила)

— А, ясно, зачем звонишь?

— Хотел узнать как у тебя дела…

— Да, нормально, вот пью водку на вечеринке.

      После чего бы я промычал, и сбросил трубку со второго этажа, думая, что алкоголь полное зло. А она непоняв этот странный вызов на телефоне, продолжила хлестать как всегда, а на следующий день не вспомнила бы, что какой-то там Коля, — звонил ей. Да, Ася, хорошо было у меня дома наверное. Поплакала чуть-чуть, выпили, мне честно — понравилось! Правда, зачем надо было пропадать… Не знаю, может оно и, к лучшему. Так бы спились бы оба. Я скучал, но вовремя ты исчезла. Но, на сообщении мои — надо было отвечать нормально, не сухо. Ну, ничего, если следовать традиции — увидимся через год. Правда, увидимся?

     Правда, у меня есть маленький ангел, так что ты не наглей, Ася.

     На пятой кассете — мы увидим, что я сижу под вентилятором в крохотной комнатке с Достоевским и, иконами. Ветерок дует мне в лысое лицо, и, развивает мою рубашку. А где-то играет гитара аккордом ля минор.

                Шестое моё воспоминание будет с моей любимой, как я обнимаю её жаркое тело, и, целую в щёчку как в последний раз. И, мы идём по улице советской. Новостройки всё портят, печально.

     Страдать я конечно люблю, но устал делать это. Я живу в прекрасной стране, у меня есть на что опереться, правда, перестать бы, делать определенные вещи. Вот, к примеру — Сонечка. Хорошая девочка, со столицы. Приехала, увидела меня — влюбилась, а я что? А я взаимностью ответить не могу. Может, она хотела, зажать меня в углу комнаты с ветхими обоями под Александра Башлачёва. Может лучше под Егора Летова? В любом случае этого не случится. Глазки мне не строй голубые, я голубые не люблю, мне карие или зелёные подавай.

— Ало, Ася, вновь привет, это Коля, звоню в последний раз так-как пристрастился к твоему напитку…

— Коля, хватит мне звонить, я пью, пью я, не понимаешь?

— Понимаю, может приедишь? Я опять тебе стих почитаю, вином угощу как года два назад, супчик сделаю

— Это конечно хорошо, но тебе делать нечего?

— Ну, прости, позвонить что-ли в тексте нельзя? Я же просто поговорить.

     Я помню картину на улице: она стояла на дороге, сзади была решётка, а за решёткой ёлки с колючими иголками. Стояв, чуть сзади однокурсника, Ася была красива, эти голубые глаза я — любил. В них бы я захлебнулся от того что не мог бы испить этого священного напитка полностью, и озеро поглотило бы то что называется телом. Холод забирался под торс, сковывал, замораживал, и будто мышцу растягивая. И после ножницами перерезывал сердце.

    Дорогая, прости, что пишу про других «баб», честно, просто заполнить что-то надо.

— Отстаньте от меня, идите к чёрту, вы — не актёры, а ничтожество. Так я бы сказал своим однокурсникам прямо в их узкие глаза.

    Дайте мне финский нож, я сам заточу его в красное сердце, чтобы быть с нею рядом. Я всё помню, любимая. И слёзы твои на скамейке, и любовь твою ко мне. Я не забываю. Хоть и, память у меня плохая. Я хочу в мечтах любить тебя до скончания века сего, чтобы мы с тобой как Булгаков с Шиловской привязали друг-друга, и ты, редактировала бы мой роман о тебе. А когда мы будем венчаться в церкви, я перед иконами поклянусь охранять тебя от зла.

— Ало, дорогая? Я все ещё люблю твои глаза.

    Огрызок от листа развиваться от ветра вентилятора, под ним — карандаш, обгрызенный моими плохими зубами. Его извивания похожи на танец нелепого человека, — он то падает, то встаёт. А после, я передвигаю вентилятор и, от этой неожиданности он перестает жить.

    Я живу в более суровых условиях города, ночного, гадкого. С едким запахом табака, который привозят с Казахстана — по всей видимости. А нам детям трущоб и городских улиц ничего не остаётся делать кроме как вдыхать эту дрянь каждый час, а то и больше. А сердце ведь разрывается, давится кровью, циркулирует, в конце-то концов. Когда я произношу её имя из трёх слогов, кончик моего языка на последнем — касается нёба и долго оттягивается.

    Меня  — убили, буквально порезали на кусочки души. Убийца у всех разный, он может сбить тебя на пешеходе, убить в поезде – в купе, где сверху от тебя женщина бальзаковского возраста и дедуля, едущий к своим внукам. Убийца может застать тебя дома, когда ты только встал и с опухшими глазами  и смотришь в пустоту. А меня убийца застал на улице узбекского писателя – и я умер не то от финского ножа не то от молнии. Мою убийцу звали – любовь.

— Ало, привет, я люблю другую, не звони мне!

— Но ты же сам…

— Нет, не звони мне больше, я люблю её, и точка!

    Раз. Два. Три. Четыре. Каждый шаг Миши, создавал плавный ритм, отбивавшихся туфлей об асфальт. Асфальт тёмный, темнее ночи с погасшим фонарём: заложенным ещё при дедушке Хрущёве. В неудавшемся коммунистическом будущем этот асфальт мог быть на Марсе, украшать дворцы модернистского строения, и красоваться посреди разбитых дорог планеты. Но судьба асфальта такова: быть разбитым в маленьком городе, где от советского союза осталось абсолютно всё, будто бы он и не разваливался. Город был построен в 1965 году, в пустыне, недалеко от золотого рудника. И семьи переезжали, в тогда ещё прекрасный город, построенный по лучшим образцам советского прошлого. И в этом месте живёт —  Миша Григорьев, маленький человек, (во всех смыслах) живущий с дедом-алкоголиком, пьющим спирт на могиле покойной бабки Мишы, который повторит судьбу своего деда — такова судьба-с.

    Мне кажется, я всё же скучаю, тяжело признать этот факт. Не надо было тебе появляться в сумраке трав, с голубыми мокрыми глазами.

    Я вспомнил седьмую кассету, она бы выглядела так:

     Всё началось с того что я успешно окончил первый семестр. И хоть можно пересчитать по пальцам те дни, когда я был трезвым, ощущения от конца было положительным, чем негативным. Самыми лучшими из воспоминаний для меня оставались: поступление да новые знакомства.  На радостях после окончания я с товарищем забурился в местный ресторан сомнительного вида, с прожженными от сигарет тканями диванов и запахом алкоголя, который витал по всему залу. На входе же к нему висела надпись «Дружелюбный сазанчик». От чего он мог быть дружелюбным, я затрудняюсь ответить. Но раз есть слово сазан, то соответственно он обязан тут быть. Но не сазанчика, ровным счётом, как и морепродуктов, тут не имелось.   Разлитое на пороге растительное масло заставляло клиентов данного заведения непроизвольно падать. Видно хозяева тщеславны и хотят, что бы каждый, кто сюда зайдет, приклонился перед ними. Я и был бы рад не пить, но запойный образ жизни был сладок. Как первый мандарин, с помощью которого можно закусить холодную и горькую водку.

     Дойдя же до своего любимого столика с поломанной спинкой кресла я вместе с Борей Хановым (Моим однокурсником) позвали к себе бедного официанта, который обсуживает наш пьяный сброд уже четвертый месяц. 

— Водочки бы нам. Сказал Боря.

Официант, ничего не ответив, отвёл свой взгляд на барную стойку и в тот же миг пошёл делать наши «приказания».

— А пить, за что будем? Спросил я. – Мы же не алкашьё что бы пить без повода.

— Так выпьем же за водку! Рассмеялся Боря.

Делать и правда оставалось нечего, мне всё же придётся согласиться.

     Водку пришлось ждать недолго, в скором времени она уже стояла на столе вместе с сигаретами от Бори.

— А рюмочки где? Спросил я, не видя их.

— Рюмочки для смаковшиков, мы же с тобой люди русские с горлышка пить будем! Перебив, продолжал Боря.

    Бутылка сменялась сторой, когда показались знакомые физиономии студентов. Двое парней, имя которых я, честно говоря, не помню.  У одного из парней во внутреннем левом кармане, прожженного пиджака виднелась чистая, прозрачная, в общем, бутылка ещё одной паленой водки.

— Ну, пить так — пить! Пробубнил я.

     Так они и продолжили пить, до белой горячки, забыв про всё.

     Гудки…

— Ich liebe dich!

— А почему не немецком?

— Я готов признаваться тебе в любви на всех языках.

19.06.2022
Николай Шарипов

Актёр, музыкант, писатель. Хотел-бы поднять культуру мира сего. В основном пытаюсь писать в жанре футуризма. Любимые писатели, поэты: Велимир Хлебников, Николай Гумилёв, Владимир Маяковский, Игорь Северянин, Владимир Набоков, Василий Жуковский, Михаил Булгаков, Антон Чехов, Фёдор Достоевский, Михаил Лермонтов.
Стихи


Свежие комментарии 🔥



Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

Закрыть