Антарктида

— Деда, расскажи мне сказку, — как обычно попросил мальчик перед сном, лежа в кровати.

— Какую, внучек, сказку тебе рассказать?

— Про генерала Топтыгина.

— Мы же вчера с тобой её слушали. Может, что-нибудь другое? Одно и то же не интересно слушать каждый день.

— Интересно.

— Выбери другую.

— Какую?

— Хорошую. Знаешь, где находится Антарктида?

— Нет.

— Тогда укладывайся. Я тебе поведаю. Всё?

— Да.

— Выключаю?

— Расскажешь?

— Слушай: уж сколько людей попирало землю с тех пор, как те угли остыли, — всех земля приняла без остатка, да ещё и сменила свои полюса. А воды с тех пор утекло!.. — так много, что вновь воротились впалые воды к своим истокам, доказуя постоянство перемен… А ну-ка, Даня, двинься немного. Вот так. Укрылся?

— Да. А что значит, доказуя?

— Значит, подтверждая. Слушай дальше, внучек… Табором, у позабытой всеми просёлочной дороги, стояли цыгане. Много их было — не сосчитать.

— А попирали?

— Что?

— Ты сказал, попирали. Что это?

— Значит, жили. Ходили то есть. Не перебивай. Или слушай, или давай ложиться спать — поздно уже.

— Я буду слушать, дедушка.

— С наступлением первых заморозков табор снялся с места и рома двинулись на юг, чтобы перезимовать где-нибудь в ногайских степях. Конечно, тогда и ногайцев-то и не было, но сегодня доподлинно известно: те земли, куда направились рома, ныне уж принадлежат им. Только и остались от кочующих на прежнем месте, что смятая половищами шатров жёлтая трава да истлевающие уголья кострищ.

— А ногайские степи — это наша земля, я знаю. Да, дедушка?

— Да. Ныне край Ставропольский, ранее — Ногайские степи. Оттого, значит, что обитал тут ногайский народ.

— А что стало потом?

— А потом… потом цыгане ушли, оставив догорать костёр. Разжёг его ещё по весне Гранко, — первый среди цыган балагур и зачинщик; всяк его кулак понюхал, никто совладать не мог. Ни на миг не стихало пламя, обогревая людей, отгоняя хищников и освещая лица в округе. Много вкусного было приготовлено над тем очагом, много былей, и ещё больше небылиц, сказано, о многом было переговорено и порешено на собраниях у того огня, и он — он впитал в себя всё, зажил своею жизнью. Прошли первые осенние дожди. Ближе к ноябрю по ночам стало подмораживать, и травинки по утрам одевались в серебро. Вот тогда-то цыгане свернулись и ранним утром разменяли свою первую сотню дней пути. Много предстояло им впереди, надолго оставила свои пометы та дальняя дорога на каждой из судеб, накрученных на ось времени, да только сказка не о том…  Эх ты, зелень, — Николай Данилович умолк, прислушиваясь к дыханию внука и, убедившись в том, что мальчик уснул, положил голову на подушку и закрыл глаза. Ему снились коленчатые валы и червячные передачи. А может быть, неизвестная актриса.

 

 

— Дедушка, что было потом? – спрашивал внук старика, оставив позади целый день и укладываясь в кровать перед сном.

— Что помнишь?

— Цыгане ушли, когда стало холодно.

— Да. Всё так. Потому что оставаться в зиму под открытым небом — смерти подобно. По уходу набрал Гранко в охапку берёзовых дров и сложил их в костёр. «Пылай, — говорит цыган, — свети. Живи, покуда живётся. А как удушье нагрянет — так и меня прости: сегодня жив, а грядущего дня ещё дождаться надо». С тем и ушёл. Прошёл и этот день, — так же, как и всяк предыдущий: ничего не задержало солнца в небе, в своё время скрылось оно за горизонтом. Прошла и эта ночь. И, сколь много бы не случилось в мире радостей и трагедий за минувшие сутки, наступило морозное, ко всему равнодушное утро. Угли давно уже не полыхали открытым пламенем, пропуская стужу в самую сердцевину свою, всё ближе и ближе обрастая серебром окружающего пейзажа. И тут случилось, что тою дорогою пролетал… а ну-ка, внучек, угадай: по полю рыщет, поёт да свищет.

— Не знаю, дедушка. Кто это?

— Подумай. На то и загадка.

— А ну, ещё раз скажи.

— По полю рыщет, поёт, да свищет.

— Это ветер!

— Верно: пролетал тою дорогой молодой ветер, рождённый где-то за тысячу дней пути взмахом крыл какой-нибудь маленькой бабочки, да и разверз огненные маки пламени. Ветер нанёс в очаг сухой листвы, немного щепы, и тот вновь загорелся. Восхитился ветер невиданному чуду! Присматривался, обогревался. Несколько дней и ночей танцевал он близ пламени, вдыхая в сердце костра свежий воздух, чтобы тот мог жить.

— А давай ещё в загадки поиграем?

— А сказка что же… уже не интересно?

— Интересно.

— Так что тогда?

— Загадки. Сказку завтра, давай, дедушка?

— Ну, ладно. Дай, подумаю… Может, ты мне загадаешь?

— Нет, давай ты.

— Вышел месяц на балкон, там засеребрился. Кто остался на балконе, когда месяц скрылся?

— Не знаю. Кто?

— Э, нет. Так не пойдёт: думай. Иначе не интересно.

— Интересно! Кто остался, дедушка?

— Вот и подумай, внучек. Подумай.

— Вышел месяц на балкон и засеребрился…

— Там.

— А?

— Не «и», а «там»: вышел месяц на балкон, там засеребрился; кто остался на балконе, когда месяц скрылся?

— Не знаю.

— Хм! — прыснул Николай Данилович. — Подумай.

— Вышел месяц на балкон… — стал повторять полушёпотом мальчик загадку, изредка умолкая, думая. Затем продолжал: когда месяц скрылся… вышел месяц…

— Ну, ты подумай, а я подремлю пока.

— Нет, дедушка, нет! Ответь!

— Спокойной ночи. Завтра продолжим. А ты пока потрудись над отгадкой.

— Нет, давай сейчас!

— Поздно уже. Мне вставать рано. Спи. Ничего не случается в этой жизни здесь и сейчас, Даня. Над всякой вещью нужно сначала хорошенько подумать, поразмыслить. Вот, — и над загадкой тоже. Это всегда так… Спи. Утром проснёшься, — снова подумай. На свежую голову, глядишь, и найдёшь ответ.

 

 

— На чём мы остановились вчера?, — полустрого спросил внука Николай Данилович, укладываясь в кровать.

— Я не знаю, дедушка. Скажи!

— Что сказать?

— Кто остался на балконе, когда месяц скрылся?

— А, внучек… ты всё разгадку ищешь, — засмеялся старик. — Мы же с тобой вчера сказку слушали. На чём остановились, помнишь?

— Ветер раздул огонь.

— Да: всё так и было. Нанёс ветер в очаг сухой листвы со щепою, и тот вновь загорелся. Семь дней смотрел ветер на чудо, а когда вышли седьмые сутки, «Привет! — сказал огонь. — Кто ты?». «Привет, — ответил ветер. — Меня зовут Антар. Я вышел из-под громадных крыльев Джебраила».

— Дедушка, ну скажи, кто остался?

— Засеря.

— Кто?

— Засеря остался, внучек. Это шутка такая. Слушай дальше: «Дуй. Я хочу жить, — попросил огонь». «Я боюсь, — ответил ветер. — Я тебя не знаю». «Я Тида, — огонь. Чего ты боишься?». «У меня никогда не было огня. И теперь я боюсь, что когда-нибудь задую тебя». «Дуй, — сказал огонь». «Я боюсь потушить тебя: ты так красиво горишь!». «Гранко оставил меня жить, поэтому просто дуй, пока тебе хорошо со мною. А как станет плохо – уходи». «Я подую ещё, но ты скажи, если будет худо». И ветер подул, распаляя жар внутри каждого уголька, воссоединяя потоки и вздымая пламя.

— Засеря!?

— Ты или слушай, или ложись спать. Не мешай дедушке.

— Я буду слушать.

— Ветер наносил в огонь щепу и сор. «Человек никогда не питал меня сором», — сказал Тида.

— Прости, — смутился ветер, — но я не умею иначе: вместе с тем я несу и это. Тебе придётся или взять всё и гореть, или расстаться со мною и гори, как хочешь.

— Человек всегда делал только хорошо. От твоего мусора чадит!

— Оглянись вокруг: разве ты не видишь, что здесь только ты и я, скоро зима и ты пропадёшь.

— Человек никогда не давал мне плохого.

— Я так вырос и не понимаю иначе. У человека голова, которой он может выбирать, и две руки, которыми он может подбирать. У меня есть только моя правда. По-другому я не умею, Тида.

— Оставь её для себя, — заплакала Тида, — а мне дай только берёзовых дров, чтобы я могла гореть чистым пламенем!

— Хорошо, — сказал Антар, — я дам тебе только берёзовых дров, чтобы ты могла гореть. Я не хочу, чтобы тебе было плохо.

— Нет, пообещай мне, что больше никогда-никогда не нанесёшь в меня мусор!

— Я не могу тебе этого обещать, Тида: это было бы обманом с моей стороны, — ответил ветер.

— Тогда я тебя ненавижу! Я не хочу так гореть.

— Тогда гори, как хочешь, — разозлился ветер и пропал в берёзовой роще.

Однако же всё проходит — прошли и эти обиды, и ветер вернулся, когда огонь уже догорал. Он снова раздул пламя и сказал:

— Я очень боюсь, что ты умрёшь без меня. И я очень боюсь, что когда-нибудь я погашу тебя. Я просто не знаю, что делать, Тида.

— Пожалуйста, Антар, дай мне только берёзовых дров. Человек никогда не кидал в меня мусор. Ты должен мне пообещать.

— Человек делал это для себя. А мне ничего от тебя не нужно, я просто хочу, чтобы ты жила!

— Тогда дуй для себя и пообещай, что не станешь делать мне больно.

— Я не могу тебе этого обещать.

— Тогда будь всегда рядом. Не уходи от меня в рощу.

— Я стану спёртым смрадом, если буду оставаться рядом с тобой. Ты меня разлюбишь. Я стану не нужен тебе таким.

— А они что, влюбились друг в друга!? — воскликнул мальчик, приподнявшись на локтях в постели.

— Нет, Даня. Это просто сказка. Слушай дальше:

— Ты меня изводишь, Антар! Ты меня просто изводишь!

— Обещаю, что больше никогда не нанесу в тебя мусор, Тида, — сказал ветер. — Теперь я готов обещать тебе это.

И он стал кружить по поляне, выбирая щепу и сухие листья. Часто случалось, что на его пути попадались и целофановые пакеты, и картонные упаковки из-под молока, и истрёпанная, сырая одежда, оставленная людьми. По началу огонь терпел, потому что хотел научиться прожёвывать и то, и другое, и третье. Но однажды Антар принёс рваные ботинки, которые долго не занимались пламенем. Огонь проглотил и их, ничего не сказав, но когда их поляну заволокло чёрным, едким дымом от резины подошв, Тида заплакала:

— Я никогда тебе этого не прощу! Ты снова сделал мне больно. И ты будешь продолжать это! Ведь кто предал однажды, тот предаст снова!

— Я говорил тебе, — взмолился ветер, — что рано или поздно нам придётся пережить с тобою и рваные ботинки. Ты сказала «мне всё равно, потому что я хочу быть с тобой».

Это всё, что смог сказать в своё оправдание ветер. Ему стало очень плохо от того, что он огорчил Тиду; но ещё хуже от того, что он был не способен выбирать головой, которой нет, и подбирать руками, которых тоже нет.

До самого вечера ветер тихо просидел в роще, ни разу не наведавшись к очагу. Когда стемнело, Антар забеспокоился: во всё время, пока они жили вместе, поляна была освещена огнём. Теперь было темно, и только тусклая, еле приметная ямка пульсировала вдали.

Он вылетел из рощи и, с тревогою собирая по пути всё, что попадалось, припал к своему огоньку! Конечно, они помирились, и всё стало, как прежде. Правда, ветер старался всё усерднее и усерднее, выбирая такие места, где было бы меньше мусора и больше щепы, однако и она скоро вышла.

— Я буду дуть сильнее, — сказал однажды ветер, — потому что щепа вышла. Мне нужно дуть сильнее, чтобы нанести берёзовых дров.

— Я боюсь, — сказала Тида. — Ты снова нанесёшь в меня мусор. Когда-нибудь ты снова нанесёшь в меня мусор!

Но на этот раз ветер не просто наносил ещё больше мусора, но и вынужденною силой своею задувал огонь под корень — так, что после приходилось целыми сутками нежно окручиваться рядом, с сожалением раздувая еле теплившиеся угольки.

— А как ты хотела!? — кричал ветер, — Ты хотела гореть и видеть только берёзовые дрова?! Так не бывает! Я так не умею!

— И я так тоже не могу! — кричала Тида, — Я больше не хочу, чтобы ты вообще дул!

И они снова поругались. Огонь утихал, но наступало утро, и ветер возвращался с чем-то привычным, — тем, чего ждала Тида. Так шли годы; текли воды, меняя русла рек.

Не сказать, что всё было плохо: нет. У них была целая куча светлых, ничем не омрачённых дней. В такие дни Антар разгонялся и продувал Тиду насквозь. Та — пылала! Искрила и поднималась выше небес. Она говорила Антару, что в такие моменты она самая счастливая! И что ни один человек не мог вытворить с ней такое, какое вытворял ветер! — тут старик умолк и посмотрел на внука.

Мальчик спал. Его лицо освещала луна, — особенно яркая этой ночью. Николай Данилович подтянул одеяло к подбородку ребёнка и, сладко зевнув, повернулся на левый бок и проговорил:

— Конечно, они влюбились. Что же это, если не любовь? Убереги тебя Господь когда-нибудь влезть в это болото, — с тем и уснул.

 

 

— На чём закончили?

— Не помню, дедушка. Они ругались.

— Да. Огонь разгонял ветер, питая его тёплыми потоками. Без Тиды он просто замёрз бы где-нибудь в лесах, или был бы загнан в ущелье, из которого выхода нет. Без этого огня его бы просто не стало. И жили бы они до сего дня, если бы не то, что больше рознило, чем роднило.

— Ты снова грустишь, — сказал ветер. — Я устал. Мне нужно выбирать головой, которой у меня нет, и подбирать руками, которых у меня тоже нет. Вместе с берёзовыми дровами я всегда приношу и мусор. И даже если ты ничего не говоришь мне на это, я же знаю, как ты чадишь! Ведь я вижу это, Тида! Или ты думаешь, я слепой? О, если бы человек с первого дня рассказал тебе, что в жизни есть не только берёзовые дрова! О, если бы человек сразу пояснил тебе, к чему следует быть готовой, чтобы жить и выжить!

— Оставь меня, — сказал огонь. — Сегодня я готова отпустить тебя: лети, куда хочешь. Я устала, Антар. Я очень устала. Как ты не можешь не наносить мусор вместе с дровами, так и я не могу не чадить, поглощая его.

— Но я уже не могу этого сделать. Я люблю тебя, и мне не нужны без тебя никакие степи и леса. Я там исчезну!

— Значит, они всё таки влюбились друг в друга, дедушка! — обрадовался мальчик.

— Влюбились, да. И огонь попросил у Антара немного времени.

— Я обещаю, сказала Тида, что справлюсь. Я справлюсь. Однако она знала наперёд, что — нет, не справится: в силу природы своей не получится скрыть чад от грязи, наносимой ветром.

— Прости меня, — сказал ветер. За то, что было, — но не добавил о том, что знал наверняка: «и за то, что будет». Потому что и он понимал, что не справится.

— И ты меня прости, — сказал огонь.

А на завтра всё повторилось снова. И чадил огонь, задыхаясь собственным дымом, и рвал ветер, нанося тяжёлые поленья и горы мусора, — так, что после приходилось целыми сутками аккуратно кружить около, чтобы вернуть его к жизни.

«Уж лучше утихнуть где-нибудь в степи, потеряться в глубокой расщелине, чем снова и снова делать ей больно», — думал ветер.

«Уж лучше бы задул меня совсем или накрыл бы одним только мусором, чтобы больше никогда не воспрянуть, не гореть вовсе, чем постоянно травить его своим чадом», — думал огонь.

Антар дольше обычного бродил по полям и рощам, размышляя обо всём на свете и, как это обычно бывает, порождая всё больше вопросов, чем ответов. По возвращении он убеждал себя, что это ничего, что всё наладится. Повторял себе, что нужно всё попробовать заново. А когда в очередной раз всё повторилось снова, ветер просто обнял свою Тиду и, свернувшись многочисленными кольцами вокруг огня, перестал быть. Замер. Так и сгинул. Говорят, по сей день не бывает даже малейшего дуновения на том плато, и что покрылась та земля толстым слоем снега и льдов, которые не сходят даже летом. Пожилые из цыган указывают на юг.

— А это далеко?

— На краю света, — там, где Антар всегда возвращался к Тиде. Говорят, когда-то там росли деревья и текли реки, но погас огонь, разведённый бравым Гранко, и вся земля в округе на тысячи дней пути промёрзла на глубину чувств той самой Тиды. Я и сам там был, мёд пиво пил, по усам текло, а в рот не попало, — такими словами обычно и заканчивал очередную сказку Николай Данилович.

— И они больше никогда не встретились?

— Никогда, внучек.

— Поэтому в Антарктиде так холодно?

— Поэтому.

 

2019

0
12.01.2020
avataravataravataravatar
Данил Яловой

родился и вырос на юге, живу и работаю в Москве. Почти сорок, инженер, но это в какую-то по счёту очередь... не знаю. В десятую, наверное
41

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Загрузить ещё

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен автору: