Абигейл

1.

   И опять напротив Дикарева сидел как будто живой, здоровый и невредимый Мошкин. Сергей ему все время что-то рассказывал и рассказывал. Не мог остановиться. Потому что сам Мошка все время молчал и не открывал рта. А порой неожиданно и вовсе пропадал из ракурса. Исчезал. Как будто его и не было. Никогда. Не существовало. Пустое место. И сейчас. И тогда.

   «Ну, да, — встряхивал головой Дикарев, распугивая сгустившиеся мысли, — его ж нет. В натуре. Он – мертвый. Может быть, только там — на небе…»

   Но пролетало мгновение, и он появлялся снова. И Дикарев не переставал (не уставал) рассказывать что-то. Будто от его слов, от их странного общения с беззвучным Мошкиным (это и разговором-то не назвать) тот сохранит свой шаткой, расплывчатый облик, сомнительную плоть и не исчезнет никуда. Не испарится.

   И они будут таким вот образом долго сидеть напротив друг друга: неподвижно, как застывшие на стульях привидения. Мумии. Два призрачных истукана. Смотреть друг на друга. Приглядываться. Думать про себя, но не делиться мыслями. Только словами, и то вылетающими из одних только очерствевших, заветренных уст Дикарева. Долго-долго будут так сидеть.

   Сидеть и пить горькую.

   Мошка, набрав в рот воды, — молчать и слушать. Слушать и молчать. Мошкин умел слушать. Чего у него не отнять, так это беспрекословного внимания.

   Сергей – говорить. Казалось, всё равно о чем, только б не сорваться в тишину, не замолкнуть. Говорить, как можно больше. До хрипоты. Сколько понадобится.

— Не гони, — вставлял редкое слово пьяный до бесчувствия Мошкин. Или он был только вначале опьянения? А!? А впрочем, какая разница.

   Он останавливал на полувзлете руку стремительного и порывистого Дикарева, неугомонного в своем неподкупном желании наполнить граненые стаканы выше риски каждый раз, как только тот заносил бутылку и накренял её горлышком вниз.

– Куда гонишь? – приговаривал он, с опаской наблюдая за процедурой и придирчиво считая бульки.

   «Ну да, куда ему спешить, — думал Сергей, по требованию друга безразлично укорачивая дозу. – У него всё определенно. На год или на два или на… кто его знает? Если не на всю жизнь. А у меня времени – впритык. Ему мои страдания… по фигу. У него – своя жизнь, своя аура».

 

— Знаешь, Мошка, что я тебе скажу? – вдруг произносил после паузы Дикарев. — Был у нас на судне один парень, матрос. Молодой еще сосунок. Сопливый, но шустрый. Без масла в любую дырку просочится. Так вот, он в Галифаксе — еще до того это было, как нас на Ньюфаундленд нечистая сила занесла, — с теткой ихней, канадкой, мать ее так, укатил на три дня в романтическое путешествие на другой берег. Приключений захотелось, дармоеду, на свою голову, дряни всякой. Комиссарского тела буржуйской выделки. Может у них, как у инопланетянок, то самое место поперек, а не вдоль? Как думаешь? Ну да ладно, это я так. От себя добавил. За это и страдаю всегда, за чрезмерное любопытство.

   Там у них на том берегу — слышь, как в песне прям, — через мост коттеджей тьма-тьмущая. Спальный район, по-нашему. По правде сказать, это я ее снял. То есть разговорил. Тары-бары-растабары, сам понимаешь. В баре она первая ко мне приставать начала. Я и не подозревал, что спрос на меня найдется в ихних пенатах: место-то ведь неизученное, глухое. Глухомань, хоть и с небоскребами и развевающимися на ветру кленовыми флагами. Интересно мне было, как у них там всё это происходит… и как у нас, у парня то есть, что с ней укатил, будет? Ну, ты понимаешь, типа знакомство, ухаживание, флирт, прелюдия и сама эта ну, интимная сторона дела. Близость, я имею в виду, спаривание.

   Может, все будет, как на Марсе, или в джунглях, скажем, как у обезьян, макак там, или гиббонов. А может всё по обыкновенному. Я ж в первый раз с таким капитализмом столкнулся лицом к лицу. До этого я на их срамоту только в кино глазел. Краем глаза. Остальным краем боялся, или точнее стеснялся.

   Мошка напрягся. Ожил. Оживился.

   «Так и окосеть недолго», — кажется, сказал Леха.

   «Нет, померещилось», — подумал Сергей.

   Дикарев впоследствии не раз вспоминал эту встречу. То, что могло быть ею. А, может, и было?

   Он видел как сейчас, что происходит… нет, происходило тогда с другом. Это стояло перед глазами, как живая картинка. Он видел лицо друга, его фигуру в майке, руку с зажатой в пальцах тлеющей сигареткой. Он видел, как меняются очертания его лица, как шевелится кожа, и кривляются лицевые морщинки. Он вспоминал со всеми подробностями именно этот момент, хотя затянувшиеся до полуночи поздние посиделки вошли в привычку и стали частыми еще при его жизни. Его жизни!

   Даже слишком частыми. Сергей отдал бы руку на отсечение, что Мошка тогда был живой. Неужели тогда он еще…

   «Лицо его четко прояснилось, — вспоминал Сергей, — в слабом приглушенном освещении кухни. Ненадолго прояснилось. Но так, что я успел различить это скоротечное сияние. Зрачки, итак расширенные от возлияний, округлились и до того стали похожи на окуляры бинокля, что меня всего как будто передернуло от возникшего внезапно ужаса. Как сейчас помню. Как будто от озноба пробрало. Ну ладно, не на бинокли, конечно… но на монокли точно. По одному в каждом глазу. Во, точно, в самый раз, на них они стали похожи. Маленькие такие, как у совы, глазки, но выпуклые. Аж жуть. Но потом я догадался, — не отступал Дикарев от сюжетной линии, — что это всего лишь видимость, или галлюциногенные штучки: выпито-то ими было в тот вечер немерено».

   Несмотря на произошедшие в друге изменения, порядком Сергея испугавшие и вселившие в его голову мысли о психическом нездоровье, он продолжил свой поучительный рассказ, очень хотелось чем-нибудь удивить всё повидавшего морепроходимца.

— Догадался я, — не упускал нить из рук Дикарев (в данном случае: изо рта), — что она, понятное дело, на съем приехала. А для чего еще? Хотя на вид вполне респектабельная бабенка, из богатеньких. Могла бы, дуреха, купить себе удовольствие. Ан нет, потянуло её, понимаешь ли, на что-то новенькое, замысловатое, с изюминкой, или с таинственным началом. Что на деньги не купить. Словом, не местного пошиба развлеченице искала. Более изысканного удовлетворения возжелала душа. Ну, или иной орган… Максималистка. Порочных дел мастерица. Любительница погорячее. Соблазнительница. Но не нам, как говорится, её судить.

   Так вот, ко мне поначалу — я так думаю — ее потянуло, пока… того… того паренька не приметила. Ну и как водится, ветер переменился. С зюйд-веста на норд-ост. Или наоборот. Видать, неразборчивая стерва оказалась, раз на пацана клюнула – на свежатинку ее, понимаешь, понесло, будто заклинил, или наоборот расшатался у неё кардан-вал: разошлась, не остановить. А может слишком разборчивой была, кто её знает, кто ее теперь поймет? Я так думаю: это называется бешенством этого самого… этой самой. Во как. В просторечье… Наверное, и в медицине так называется, только не знаю, как сказать на латыни… Спорить будешь? Ну и не надо. Я для прояснения позиции спросил, всего лишь.

   Сергей всмотрелся в туманные, чуть слезившиеся очи друга. После внезапного и неожиданного их смыкания и размыкания (значит, не бинокль все-таки: живые глаза) в груди Дикарева слабо ёкнуло, а в голове затеплилась мысль, что пока еще не все потеряно, и друг не согласен с ним, да и вообще не согласен с распространенным мнением многих мужчин о женщинах. Что он не смирится с несправедливой линией на их унижение или даже уничтожение. А, значит, их полку прибыло. То есть, Дикарев, оказывается, не одинок. А говорить, то бишь байки рассказывать, может любой. На то он и называется язык без костей.

— Ты, если возражаешь, подай знак, — предупредил он Мошкина. — Ну, там повозмущайся, что ли. Или как-то иначе свою позицию обоснуй. Чтобы я, значит, понял. А ежели я прав и ты со мной солидарен, то «нопассаран» с твоей стороны, тогда просто кивни. И на том спасибо.

   Мошка несколько раз боднул тяжело висевший воздух.

— Ну, ладно, ладно, — смягчился Дикарев; его, казалось, вполне устроил и этот скромно предъявленный другом знак единения. — Одного раза достаточно. Итак, я продолжу… Или она не разобрала спьяну и впотьмах — там и впрямь было темно, хоть глаз выколи: только барная стойка с бутылочными этикетками сияла, как надраенная, — или она до конца не поняла, кто такой и какой ценности этот представший перед ней прохиндей, однако ж она все-таки выбрала его, именно его… для этих самых… ну, ты понимаешь… дел… что я имею в виду.

   На нем еще прикид моднячий был: куртка кожаная, косоворотка на молнии. И расписана в цвета – я больше красный запомнил, и, пожалуй, серебристый. Орел, что ли, крылья расправил, или что-то вроде металлической темы с цепями и заклепками. Словом, хэви металл, или рэпер.

   Он как раз тут к нам приклеился, как клей «Момент», не отдерешь. Даже стамеской не отскоблить, во как его приспичило. А в рейсе-то всего были ничего: месяц-другой. Он вообще славился похождениями. Да и не только он… не он один. Фу.

   Я тебе потом еще историю про другого индивидуума расскажу – пикантнейшая ситуация вышла из его романа, прямо в рейсе, с дамой из обслуги. Буфетчицей по имени Страхолюдина. Не, в самом деле, такую еще поискать нужно. Но он, этот второй, тоже матрос кстати, не побоялся предстоящего ужаса и даже сделал ей предложение. То ли в шутку, то ли всерьез. Все гадали, гадали, но к единому мнению не пришли. В конце концов, у каждого своя голова на плечах должна быть, не правда ли?  Да и какая разница.

   Свадьбу сыграли. Перепили мы тогда бражки на томатной пасте. Настолько перепили, что обрыгали почти все имеющиеся на борту гальюны, все до единого. Им отдельную каюту отвели, все чин чинарем, как полагается, новобрачные все ж, не хухры-мухры. Хотя жениху всего то ли двадцать три, то ли двадцать четыре, а невесте – все пятьдесят. Век живи – век удивляйся.

 

2.

   И вновь промелькнуло имя Абигейл, не столь благозвучное, как Хелена или русская Елена, но произносимое с американским акцентом, сильно деформированное от удара об скалы, не рассыпавшееся на миллиарды брызг, цельное и увесистое, как пушечное ядро и хранящее тайну происхождения.

 — Запиши мне свой телефон сюда. Не пишет карандаш, грифель стерся, черт подери. Погоди, есть губная помада. Диктуй.

   Дикарев застыл: сам не двигался, а мысли рекой текли по руслу памяти. Канадская глубинка, островок посреди океана забвения. Дорога в скалах, круто спускающаяся к причальным постройкам. Легковой автомобиль близко у воды. Ветер шевелит короткие волосы незнакомки, рисующей красным губным карандашом без колпачка что-то в блокнот с надписью черным курсивом на чужом языке: «Note».

   Дикарев заглядывает через ее руку и читает и слышит: А-би-гейл.

— Раз, два, радостно, — говорит вслух и повторяет: — Эй, би, гэйли.

   Когда же это было? Когда он впервые уловил в воздухе волшебные слова и узрел колдовские строки, вписанные девичьей рукой в блокнотный лист? Когда… когда он урвал, сумел-таки урвать частичку красоты у природы и запечатлел лицо нет не на бумаге, а в памяти на фоне скалистых гор и по-зимнему хмурого залива? Запомнил снимок и был с ним таков, унося поспешно в трясущихся руках шедевр, как будто украл, снял его с нимфы, спящей, почти ничего не ведающей и такой прекрасной в своем незнании, в своем райском полусне-полудреме (глаза-то были открыты, но ничего, ничегошеньки не видели вокруг).

   Тогда-то он решил сохранить его (её?) навечно, приберечь на века, зарекшись ни с кем не делиться драгоценностью ни в тот окаянный миг, ни впоследствии – покинув райские кущи и влача скучную жизнь обывателя. Ни за что на свете не отдам, говорил он себе. Почему себе? Потому что другие не спрашивали – они не знали. Никто не знал и не догадывался о его богатстве, о владении красивой мечтой, тайной за семью печатями (уж сургуча Дикарев не пожалел на это дело).

   Как скупой рыцарь оберегал он её от чужих глаз и ушей, этот благосклонный дар судьбы, огненным шаром громовержца скатившийся с небес и запавший в сердце, вытеснивший оттуда иные образы и тоску, спаливший дотла все прочие привязанности. «Какие, однако, всё это были глупости, — твердил без устали полоумный Дикарев, вспоминая о былом без прежних горечи и сожаления. — Какие ничтожные и мелкие были впечатления. Подделка… И поделом тебе, — клеймил себя напоследок. — Не разменивайся по пустякам. Забыл: «Ехать, так на королеве!»

   Он оставлял лишь за собой единственное право любоваться памятным геротипом, засевшим также, кроме груди, еще и в мозгу, как… как… ничто не выразит чувств, ничто не сравнится с болью и радостью перебирать в уме мельчайшие подробности и отпечатки событий, шепча и выдумывая в свое оправдание ничего не значащие силлогизмы: «стечение обстоятельств», «божественная удача», «награда за мытарства», «сон наяву» и т.д. и т.п.

   А была ли эта волшебная фея на самом деле, уж не пригрезилась ли она ему? С него станет, и не такое случалось. И с ним и его окружением. И опять всё та же «ли», всегда она или оно, и всегда одно и то же: было, не было ли, привиделось или нет, какая разница? Жизнь, как туман, не разберешь: во сне всё происходит или наяву.

 

3.

   От нечего делать рыбаки порой слонялись бестолку часами по раздираемому ветрами берегу. Продрогнув, но не горя желанием вернуться в тепло наскучившего плавучего жилья – жилья на плаву, топали дальше и как можно дальше от пирса, от вмерзшего в лед железного не парящего парохода – съежившегося Союза Сэ… СээР. Шли туда, и всё пехом, в том направлении, где все же, несмотря на неистощимость порывов, уставал буйствовать ветер, где он разбивался о редуты скал.

   Они углублялись в деревню, куда вела единственная дорога, держа в поле зрения ориентир — казалось, богом и людьми забытую обитель: так там было тихо и безмолвно. Точно в многонаселенном склепе.

   На этот раз сопровождать Дикарева вызвался Гришка, напарник по рыбфабрике, упаковщик коробов, а заодно и трюмный по-совместительству. Димка-фабрикант на этот раз сидел… он сидел в столовой и слушал со всеми остальными свободными от вахт и работ матросами лекцию приглашённого по случаю баптиста.

   Священнодействие вершилось под аккомпанемент хориста и доморощенного переводчика Серафима, которому легко удалось сблизиться с иностранцем и втереться в доверие к служителю местной церкви, а также наладить постоянный и, судя по всему, взаимовыгодный контакт меж двух держав. С такой легкостью свёл две противоборствующие стороны, что в пору было позавидовать его безудержной прямо-таки молодецкой ухватистости и бойкости.

   «И куда, спрашивается, делась всемирная история? — подумал с горечью Дикарев, бредя в унынии по краю шоссе и не замечая зудеж неумолчного фабриканта. Его не интересовали чужие слова, и даже мысли. Ему было достаточно своих. – Куда подевался её приобретенный, бесценный, казалось, а выходило на поверку малопригодный на практике, тяжкий исторический опыт. Куда подевалась разобщенность масс и их стремление к противоборству и постоянному противостоянию, к раздраю в обществе?

   В данном случае, в конкретной – в их с экипажем — ситуации по факту на корабле оказалась жизнеспособной и жизнедеятельной лишь одна тесная, сплоченная людская масса. Не масса, а клоака какая-то, бушующая от избытка гормонов и радостного единодушия. Она и собралась-то в кучку сегодня исключительно по интересам, то есть по одному, определенному интересу, и только по нему, а не по чему-то другому. И произошло-то это тогда, когда по идеи всё указывало на то, что должно было бы проснуться в них чувство и тяга к противостоянию, должно было бы пробудиться их всеобщее классовое неприятие к церковному учению, к этому опиуму для народа. И заставить их сопротивляться этой дряни в мозгах, восстать.

   Да, а еще говорили, учили в школе, что в просвещенной части населения страны за период с начала века воспитали и развили отвращение к любой вере — к своей ли родной или другой, пришлой иновере! И еще говорили, что ей, образованной части, то есть большинству населения, не чуждо чувство брезгливости к священнослужителям и всяческим церковным обрядам! С натяжкой, но, думаю, эти посиделки можно все-таки отнести к этакого рода занятиям. Неужто все члены экипажа из числа неучей и малопросвещенных людей?

   И все же отчего так случилось? Никак иначе родившейся солидарности помогла закуска пастора: печенюшки из домашнего теста и совершенно черное кофе, принесенные им в туеске на пикник под сводами плавающего железного… чуть было не подумал, не сказал: гроба. Чур меня. А у баптистов, по моему, нет привязанности к какому-нибудь помещению как таковому: они не имеют церкви, как здание, и несут добро в люди, где придется. Так сказать, разъездные служки по вызову».

   От мыслей о бессмертном Дикарев повернулся к размышлениям о простом смертном, о хлебе насущном, как говорил он в шутку. И он вспомнил о топавшем рядом смазливом и забавном парне.

   Обычной и в то же время особенной, привилегированной работой Гришки в море было после разбора трала и заморозки улова, как ни есть, в каком ни есть и не шибко благородном, даже непотребном для рандеву (ну да, он же не на свиданку собрался) виде, то есть в повседневной серой одёже: в телогрейке, валенках и ушанке, забраться поглубже в трюм и там… там-то, поработав мускулами, раскидать по углам еще не остывшие, теплые короба с постукивающими друг о дружку тресковыми брикетами внутри.

   Он с явным удовольствием погружался в бездну, как будто спускался в портал, соединяющий его с домом. Вылезал наружу этак через полчасика, не больше – больше, наверное, и не выдюжить, — но взбудораженный и радостный («Радости полные штаны»). Спасенный Челюскин. Не дать, не взять.

   «А что?! Может, и впрямь побывал он за то короткое время, что ему выпало, как счастливый билет, на заполярном пике, где случаются частые сияния и иные головокружительные чудеса. И где и впрямь существует портал в прошлое, или в будущее, все равно куда перескочить, лишь бы домой на побывку, хоть на чуть-чуть. И обратно. Отчего голова и идет кругом – не мудрено, и много чего в ней просыпается, в этой бредовой башке, что дремало, а наружу не прорывалось. Не просилось до поры до времени, — мечтал Дикарев, видя сияющее лицо восторженного паренька, выползающего из ледяного могильника. — Как будто на куске льда, отколовшегося от северного полюса, на самом пятачке потоптался, как незамерзающая мушка (настолько мал и ничтожен объект). Потоптался на макушке земного шарика. Потоптался там и вылез наружу».

   И оттого, что таким радостным и счастливым, таким, каким еще никто и никогда, в том числе и Дикарев, его не знал, выползал на свет этот глупый парнишка — когда возвращался к ним, к людям — Сергею верилось, будто за время своего отсутствия простофиля и в самом деле набрался там ума-разума. И еще чего-то, что не передать словами, чувственного и высокого, чего не приобрести в обыкновенной жизни, не окунувшись в фантазию и не улетев в один миг в дальние дали своих мыслей. Взметнуться ввысь, в облака мыслей, ведь небо – это та же беспредельность, то же перевернувшееся море, и в нем можно также плавать, как в море, как в мечтах. А он, мальчишка, нашел его там – в ледяном подземелье, почти на дне железного корыта, качающегося на волнах безграничного океана. У каждого существует своё небо, и своё море. Своя мечта.   

   И еще кое-что, возможно, он прибрал там к рукам. Приклеилось что-то к его багровым и мясистым лапищам сельского увальня-мужичка, молодого еще парня, но уже с повадками хозяина, стоящего твердо на своей земле, свыкшегося с грубой и непосильной для слабаков работой. Мыслями высоко и далеко, а ногами – тут, на земле.

   «Однако тут не земля, тут железо кругом, — подумал Дикарев, — а мускульная память о сотках… а возможно и о гектарах черноземной земли осталась в руках. И еще где-то».  

   Конечно же, он украл что-то оттуда, настаивал мозг Дикарева. Так обычно поберушки-мародеры хозяйничают на поле боя по завершении молниеносного, со скоростью смерча совершенного и победоносного налета («гоп-стопа»), прихватывая по пути всё, что плохо лежит, что, может быть, не нужно, но что может пригодиться потом, ну после войны.

   «Набрался того непомерного, избыточного, едва ли не излишнего ума… невероятных, просто академических знаний подчерпнул ладошкой, как экскаваторным ковшом. Куда ему столько… — не останавливал поток сознания Дикарев. — Действительно, зачем останавливаться? Времени предостаточно, девать некуда, хоть с маслом ешь. До выхода в море далеко. Может не один месяц простоим. А может быть, и насовсем тут обоснуемся. Обживемся, как аборигены, женами и семьями обзаведемся, детьми. Новая родина. Чем не житьё-бытьё, живи и радуйся! …для такого неуча, как малограмотный матрос-трюмный, это роскошь, да столько и не унести, — всё же возвращался мыслями Дикарев к персоне трюмного, стараясь как-то конкретизировать свои разросшиеся до невероятных циклопических размеров умозаключения. — Не по размеру Сеньке шапка», — и он попытался тут же, без подсказки, и не сказать, чтоб безрезультатно, вспомнить любимую поговорку матери.

   Сергей помесил мыском накопившийся в канавке снежок. По пустынному шоссе гулял  раздуваемый ветром буранчик. Он поднимался и опадал, увлекая с дороги в полет вместе с собой горсти белой пороши, покрывшей и землю и асфальт, как рассыпанная крупа.  

   «Навестил, наверное, злого волшебника — почему бы нет? — прирученного и прикормленного с руки, преображенного в белого, полярного медведя и посаженного на цепь, дабы не убёг, сокрытого от чужих глаз в горле-горловине бездонного трюма, как в самой глубокой темнице. Кстати, я не видел ни разу, есть ли там свет или его нема?»

   А возможно причина заключалась в ином, была проста, как… как оттопыренный средний палец, торчащий из кулака проказника, нацеленный в небо. И его радость объяснялась вполне банально, проще, приземленее что ли? Так сказать, доходчивее для понимания простачка, рассказанная на двух пальцах. Тем более что кожа трюмного приобретала по возвращении синюшный цвет, нос краснел, а щеки наливались соком, как две спелые сливы. Дикарев отчаянно внюхивался, но уличить тихушника Гришку в алкоголизме не получалось.

— Хорошо, — фыркал Гришка, как морж, после своей вылазки. — Ох, ну и хор-р-ошо же.

   С кончиков хохляцких усов свисали и болтались без звона сосульки-колокольчики.

— Хорошо, — повторял он и начинал теперь на глазах рдеть, как красна-девица. Покрываться уже маковым цветом.

   «Пигмалион какой-то, а не человек. Завидное кровообращение. Что ему хорошо? — недоумевал Дикарев, вдруг меняя беспричинно настроение на противоположное и беспочвенно нападая на паренька, горячась. — Что ему там хорошо? В этом погребе, напоминающем своей безжизненностью могилу, куда он спускается каждый день и куда никого не пускает. В этот свой мир, полный неведомых и загадочных сюрпризов-подарочков, которых не ждешь.

   Разве что рефмашинист побеспокоит разок за день своими глупыми осмотрами. Ну а как же, тому ведь это положено по инструкции: обход, регламентные процедуры.

   Как, впрочем, и все его дурацкие занятия, — перекинулся теперь Дикарев на персону рефмашиниста, — слоняется по судну целыми днями, ни толку от него, ни проку, лишний экземпляр. Агрегаты морозильные и без него холод дадут в нужном объеме и количестве, чего их тормошить. Только от дела отвлекать. Вот Гришка на самом деле, скорей всего и есть тот настоящий дед Мороз. Не номинальный, всамделишный. Он, конечно же он, а не отвечающий за холодильные установки вечно мрачный с леденящим душу надменным взглядом механический специалист. Да именно Гришка – дед Мороз. Дед Мороз, да и только. Он один, в единственном числе, а не как не вместе с рефмашинистом. Два деда Мороза не могут быть. Тьфу, ерунда какая-то в голове. Каша. Так и с ума сойти можно».

 

4.

— Не понимаешь ты меня, как я погляжу, — развёл плечами разочарованный Гришка. — Это же так просто. Как можно не понять? Свежий воздух, физические упражнения. Что еще нужно?

   «А действительно, что еще нужно Человеку? — подумал Дикарев. — Самый минимум, необходимый, удовлетворяющий жизненные потребности. Не запредельные потребности, а требующиеся для функционирования организма. И только».

   Он невольно вспомнил об этом сейчас, вспомнил эту простую житейскую истину, стоя на голой и промерзшей земле далекого каменистого острова, затерянного посреди океана. Хотя почему затерянного? С ним соседствовал огромный материк. Только материк этот был чужой и не грел, как согревала мысль, что скоро домой. Домой. Туда, где вроде бы скука и серость, сковавшая страну надолго, но куда звала и стремилась все равно душа. И сердцем и мыслями.

   «Оттого и затерянный, — вздыхал Дикарев, — что океан, как космос, разделяет меня и ту землю, хоть черноземную, хоть нет, зато родную. Вроде вот и на ощупь она такая же, как здесь. Подо льдом. Его же можно соскоблить, раздолбить. И снег тот же и ветер так же гудит в проводах, ан нет, что-то другое в нем, в них, во всем, что окружает, кружится, тихо опадает и ложится. Парсеки расстояния отделяют меня, да и не только меня, от дома… а что я тут забыл? — вдруг нахлынуло на него. — На кой черт меня вообще сюда занесло».

   Без определенной цели, словно по принуждению они с напарником продвигались по безжизненному поселку… деревне… маленькому городку… пункту назначения на карте мира.

   «А какой он на самом деле этот населенный привидениями участок суши, где судьбой — а чем еще — выпало мне скоротать отрезок жизни? Иногда мне кажется, что все местные жители по своей воле оставили дома и ушли в горы. Или перебрались жить на Марс. В результате какого-то несчастья, беды. Непредвиденного стечения обстоятельств. Предупреждение метеостанции… или тревога по всему острову, извещающая о прибытии русских? Может быть что-то другое, иное, не цикличное и не закономерное, такое, из ряда вон выходящее, не предсказуемое случилось с населением: радиация, опасение оползня или даже схода лавины, половодье, цунами, метеорит, нашествие вредоносных насекомых-мутантов, чужого разума, массовое помешательство… — лихорадочно перебирал в уме Дикарев разные варианты исхода людского населения из обжитых мест. — Но ведь что-то заставило их уйти, убраться из насиженных мест, покинуть родной кров? Что же?» 

— А что еще там делать? Что еще прикажите делать? – ответил как будто на следующий вопрос Дикарева Гришка.

   На тот самый не оглашенный вопрос, который намеревался задать сразу после раздумий потерявшийся в джунглях своих мыслей Сергей. Не выдержавший затянувшихся пауз между шагами по мерзлой земле. Он хотел спросить о причине столь неожиданного интереса к собственной персоне и странном желании парнишки разделить с ним время на прогулке. Ему-то самому было совершенно безразлично присутствие в качестве сопровождающего рядом с ним постороннего человека. Субъекта. Будь это любой из членов экипажа, из команды, или даже индивидуум из числа населения этого городка-призрака. Ему было все равно. Без разницы, кто это будет, и будет ли он.

   «Какого черта?! На кой ляд сдалась мне их компания? Я сам по себе, мне и без них хорошо».

   Эту фразу упорно повторял, говорил себе Дикарев; и это при том, что он ясно отдавал себе отчет в противоестественности своего, замкнутого существования в коллективе. Он осознавал как никогда собственное одиночество и ощущал груз грустных мыслей о доме, как о спасении и единственном выходе из тупика невозможных решений.

   «Ему там хорошо, мне тут. Ему так, а мне – так. Чего пристал?»

– На пароходе, я в этом смысле, — махнул Гришка в сторону причала.

   Обозначил тем самым замкнутый круг существования не только свой, как отдельной единицы, а и всей их команды. Команды из тридцати человек, выброшенной на берег вдали от дома. Без единой гарантии с принимающей стороны на оказание помощи в приюте обреченной команды. Игнорирующей к тому же все мольбы и призывы к переговорам. Причем, судно не терпело бедствие, вполне сносно было снаряжено для автономного плавания и даже для существования в изоляции на берегу, а что пришло сюда и встало на прикол со своими просьбами и ультиматумами, так это всё недоразумение и несогласованность действий и намерений управленцев. Их жадность и эгоизм, не расчетливая расчётливость.

   А ведь, что только и требовалось от бюрократов, так это всего лишь понимание и вникнуть в суть их дела, в проблему, которая стала на пути к обоюдному согласию – рыба хранилась на борту, для ее выгрузки всё было готово, только отмашки капитана не хватало, чтобы всё завертелось и закрутилось. Но приемщик, готовый принять товар, отмалчивался, забил, проще говоря, на требование экипажа оплатить работу рыбаков, аргументируя отказ неполучением предоплаты от владельца судна. Капитан же настаивал, чтобы рыба стала залогом будущих расчетов. Переговоры безнадежно затянулись. Обстановка накалялась.

— Вы получаете рыбу, — горячился кэп в радиорубке, — что вам еще нужно? Продайте, будут у вас бабки. Наличные. В крайнем случае, вы что, не можете поверить в долг, что деньги – расчет с экипажем – хозяин судна вам переведет, как только вы в свою очередь оплатите ему полученный груз. Берите рыбу, переводите ему деньги за нее, а из суммы перевода вычитайте наш заработок, который дадите нам, как предоплату за груз. Чего проще? Что не понятно? Иначе мы с вами не сдвинемся с мертвой точки. Мы так тут у вас год простоим, а к решению не приблизимся. Безвыходность какая-то.

   Капитан выставил у трапа круглосуточную вахту, снабдив инструкцией, как следует действовать в случае нападения и несанкционированного проникновения на территорию Советского Союза. Попыток канадцы не предпринимали, но поблажек от них не ждали. Все-таки пароход занимал место на пирсе, а оплачено оно владельцем или нет, законно или нет их местопребывание теперь уже на чужой территории по всем юридическим и международным нормам, никто не знал. Все на судне жили в ожидании, в преддверие великих событий, восстанавливая в памяти эпизоды революции семнадцатого года.

   Так обстояли дела. А пока экипаж скучал и находил всевозможные лазейки в судовом расписании, чтобы повеселиться и как можно беззаботнее провести, то есть попросту убить время.

 

5.

   Гришка перешел с беглого на ровный шаг и, как ребенок, стал хлюпать по кашице размокшего снега у кювета, где была проложена теплая труба, баловаться и строить рожицы отражениям в замерзших лужах ближе к середине трассы. В обе стороны не было видно ни одной машины, и вообще проезжали ли когда-нибудь здесь автомобили? Даже лужи замерзли и затянулись пленкой.

– Теперь у нас у всех… на всех одна… думка, — принялся он пространно объяснять, словно оправдываясь, — как убить время. А его, как известно, когда навалом, хоть соли… Коммунистический рай, да и только: работать не надо, жрачки до пуза. Спать надоело — телек смотри? Не-е… тоже не надо. Книжки, хочешь спросить, да, я не читаю, — он задумался, что б еще придумать. — Водки жаль нет, — сообразил он — да и бухла тоже, хоть любого, любое сейчас сгодилось бы. Закончилось, вот беда. Вот, была б валюта, смотались бы в «Пираты». А так… скукота.

— Думаешь, я развеселю? Компанию нашел подходящую. Разочарую я тебя. Я в юмористы-затейники не нанимался, не гожусь. Да и с юмором у меня что-то в последнее время того… туго.

— Не, с тобой интересно. В самом деле, не шучу.

— Ты это серьезно? Не придумываешь?

— Точно. Ты – вумный. Всё знаешь. У тебя многому научишься, многое чего узнаешь. Профес-сор.

— Как ты сказал?

— Все так говорят. Спроси у любого. Неужто не прослышал? Тебя давно промеж нас «профессором» кличут. А ты, как будто уши заткнул, ничего тебя не задевает. А юмор в таком коллективе, как наш симпозиум, не к чему. Вреден он.

— Ты мне вот что лучше ответь: почему я от тебя это слышу?

— Я думал, ты знаешь.

— Индюк тоже думал.

— Ну, извиняйте, если что не так…

— Стало быть, мне тебя поблагодарить нужно: за то, что глаза открыл, просветил. А то так и ходил бы в неизвестности.

— Не, все одно: не я, так другой на путь истинный вывел бы. В коллективе без общения никак. С ума сойдешь. Шизонешься. А обращаться друг к другу проще, когда накоротке. А то длинные имена неудобны в разговоре.

— Это где так заведено? У вас в Архаре?

— Да везде.

— Я знаю, на зонах это принято.

— А ты знаешь, что раньше в траловый флот набирали зэков. Без ограничений. Потому что работа тяжелая, никто не шел. А теперь даже в очередь записываются в рейс, особенно заграничный. Времена меняются.

— И кто ж у вас… у нас на пароходе клички людям придумывает? Кто умный такой? Выходит, не я один такой: профессор.

— А я почём… Я, например… обижать никого не хочу, понятия кое-какие имею, потому и не придумываю, а другие… не знаю. Врать не буду. Тоже, може быть, с деликатностью не в ладах.

— Кто-нибудь из матросни, наверное. Кто ж еще? Не из командного же состава.

— А чё тя не устраивает? Вполне приличная этикетка. Не оскорбительная, увлажнительная. В прошлом рейсе, веришь, нет, одного субчика обозвали, ни за что не догадаешься, как… а? задумался? Ага, правильно. Прыщом, во как…

— Как-как?

— Как-как, — передразнил Гришка, — вот так и назвали… как сказал. Прыщ. Во какая кликуха пацану досталась. Не позавидуешь. Это тебе не профессор какой-нибудь. Это совсем другой коленкор получается. Хотя прыщ не задница, обижаться особо не стоит. Если не на жопе, конечно, выскочил. Тогда и задницей могут обозвать. Так?

— Так, так. И кто ж его так обласкал?

— А он сам напросился. Я ему скоко раз говорил, не ковыряй болячку… а он, дурак, сколупнул, ну и понесло, понеслось.

— С вами, я погляжу, опасно не соглашаться. Раз проигнорируешь совет, в другой раз – накажите.

— А ты как думал.

— Так что ж, и я таперича в вечном долгу перед вами оказался? – Сергей посмотрел на простоватое, даже глуповатое лицо трюмного, и пояснил: — За то, что меня, к примеру, Дрыщом… каким-нибудь не назвали.

— Дрыщом? Ха-ха. Надо запомнить. Кому-нибудь да навесим. О, даже знаю, кому. Да нет, почему накажем, не накажем. За что? Было бы за что. Просто не надо быть чмом.

— А, старая история. Знаю, слышал. Послушай, Гриша. А ты случайно не сидел?

— Случайно нет. И не случайно тоже. А зачем спросил?

— Чем-то зэковским от твоих речей веет.

— Это что, из-за того, что про клички заговорил?

— Не, это как раз нормально. В норме, вообщем. Тема привычная. У нас вся страна такая. Вначале ярлыки навешываем, затем по ним человека лепим. Нет бы всё наоборот.

— Ну, если эта тема не устраивает, другую обозначь. Мне все равно о чем трендеть. А молчать скучно.

— Ну, хорошо, если так, слушай другую тему…

   Не переставая чесать языки, переливая из пустого в порожнее, они обогнули гряду за причалами, образованную небольшой спадающей в океан горной речкой и широким куском отмели, и выбрались за бетонным отбойником над пропастью на голое пустынное шоссе.

 

6.

   В одну сторону шоссе разрезало продольно всю деревню и уносилось в небо к вершине скалы, в другую – тоже к заснеженным хребтам, но там, в той стороне, на подступах к нескончаемому нагромождению гор было еще безлюднее и совсем уж безжизненно. Ни домика, ни хижины, ни людей, прячущихся за окнами, как в деревне. Их попросту там не было. Только омертвелая, без признаков жизни природа владела пространством, заполняя его, вытесняя всё живое.

   Туман стелился над дорогой и над деревьями, такой же густой и тягучий, как кисель, какой однажды привиделся Дикареву в детских воспоминаниях и который с тех пор не покидал на протяжении многих и многих лет, многократно повторяясь в самых неожиданных ситуациях и на фоне разнообразных картин и ландшафтов в путешествиях.

   Когда рыбкин собрался состряпать кругленькое дельце, он повел Сергея именно туда, и еще он пригласил на деловую встречу в «Pirate’s cave» местного Аль Капоне.

   Пещера лежала в той стороне. Там — Сергей уже знал об этом — жизнь есть. Еще какая! Она не теплилась, а фонтанировала, как извергающийся вулкан, и куда вылилась в итоге на площадь в пол гектара.

   В деревне все прятались и скрывали свои страстишки. В «пещере» это было невозможно, их трудно было сдерживать – то ли отсыревшие стены скал отличались от деревянных и кирпичных домов в деревне, то ли функционирующий алкогольный бар и танцпол поблизости развязывал руки, ноги и языки, но всех местных жителей будто подменяли.

   А пока – пока они еще только шли к «пещере» — автострада будет долго петлять среди гор, скрадывая от взора очертания укрывшейся в складках отлогой долины многоуровневого сооружения, напоминающего каменоломни с вместительной размеченной белыми полосами автостоянкой. Они передвигались вначале по плешивому склону, затем, когда въехали вглубь острова — скучающих путников с «Гремихи» к тому времени уже приютила иномарка, пойманная автостопом, хотя предупреждали, что тут на пустынном шоссе вдали от жилья никто не остановится, сколько ни маши, — справа и слева от них раскинулись довольно плечистые и высокие леса. И им стало тогда совсем тоскливо от предчувствия, что где-то дальше, за поворотом, наконец появится настоящая городская, полная шума и движения жизнь, а ты – вне ее. Так и останешься, чужеземцем, чужестранцем, не принятым в компанию веселящихся людей. Так и останешься наедине с мрачными, не радостными, а с грустными лицами членами экипажа русского траулера. Загнанным в негостеприимный порт с не менее скрытными и недоступными для общения аборигенами.

   Сегодня же друзья поневоле повернули налево, в другую сторону («пещера» отстояла настолько далеко, что расстояние до нее казалось заоблачным) и, продвигаясь по краю асфальтированной дороги — тротуар отсутствовал, — невесело осматривали постройки одноэтажной Америки.

— Зажрались капиталисты, — разбил затянувшееся молчание Гришка. — Сидят по домам, как откормленные крысы. Виски попивают. С кока-колой.

— Они дома. — Дикарев поежился от холода.

— Вот именно, дома. А мы бродячие псы… в такую погоду хороший хозяин…

— Что ты ноешь всю дорогу? Сидел бы в тепле. Кто гнал… на стужу? Сам навязался. На мою голову.

— Ничего, — подбодрил и себя и Дикарева Гришка, — пройдемся, проветримся. Сон будет крепче.

— Смотри не усни навечно. Слышал о летаргическом сне?  Гоголь, говорят, однажды уснул, проснулся, а уже в гробу.

— Что ты говоришь?!

— Вот такие дела. Так что не очень рассыпайся. Надо быть всегда начеку. Как в армии. Помнишь ГТО: будь готов к труду и обороне, или к подъему по боевой тревоге? Капиталисты не дремлют.

— Ну вот, что я говорил?

— Что ты говорил? Я пропустил мимо ушей.

— Что с тобой интересно пообщаться.

— Не, со мной неинтересно.

— Не спорь, я лучше знаю. Ты о таком расскажешь, что никто из нас не придумает. За сто баксов не придумает. Ты книжки, знаю, читаешь. А я не могу, мне скучно. Я больше слушать люблю. Я слухач, наверное. На слух все воспринимаю, а ты через зрительный аппарат мир познаешь. Правильно понимаю?

— Правильно, Тимирязев. Спасибо, что не сказал: через задний аппарат. Шучу. Ну ладно, слухач. Хочешь, скажу, с кем еще интереснее тебе будет, чем со мной. И для кого твой слуховой аппарат без надобности окажется. Зрение – более выигрышный инструмент в этом случае. А если стопроцентное, еще лучше, как скажет рыбкин.

— Скажи, с кем? И куда за этим идти.

— С девушкой. А идти нужно в пещеру. Но желательно с полным кошельком зелени.

— Ну, ты сказанул. Кто ж поспорит с таким утверждением. Без баб конечно же скучно. Еще скучнее, чем без водки.

— Ну вот, опять не та тема. Надоело. Бабы, водка.

— Сам же начал.

— Давай лучше помолчим немного, а то ангину подхватишь, а лечиться нечем: водки-то нету.

 

7.

   Их внезапно ослепил фарами неизвестно откуда выскочивший на дорогу одинокий встречный рейнджер. Автомобиль.

— Фу, черт, — выругался Гришка, — куда его несет. Откуда взялся.

   Он заслонился рукой от света, больно ударившего по глазам, а другой замахал навстречу шоферу, предупреждая, чтобы погасил или отвернул.

— Ослепил, гад. Я понимаю, когда в лесу едешь, ни хера не видно, можешь в дерево врезаться, или в бетонное ограждение. А тут в городе, когда через десять шагов лампы понатыканы… Чтоб тебе покрышку гвоздем проткнуло.

— Не ной, — сказал Сергей. – Они у себя дома. Ездят, как хотят. У них свои правила.

— Хорош шутить, Дикий. Правила они везде одинаковые. Хоть на необитаемом острове. Автоинспекция она ж международная, для всех одна, на всех языках одна и та же феня.

— А на необитаемых островах вообще никаких правил нет. Не существует. Анархия – мать порядка. Борьба за выживание, каждый сам по себе. Какие уж тут правила?

— Я тоже, как и ты, предлагаю на этот раз: давай сменим тему. По-хорошему. А не то…

— Не возражаю, — улыбнулся Сергей. — Но про баб и водку – отказываюсь.

— А про что тогда?

— Про всеобщую революцию.

— Опять шутишь?

— Ты же искал в попутчики юмориста, пытаюсь соответствовать.

— Что-то не смешно у тебя получается.

— Я ж предупреждал. Извиняйте, как умеем-с.

— Да-а-а, профессор, он профессор и есть. И в Африке. Представляю тебя, каким ты становишься… ну это… когда выпьешь. Слушай, мы же с тобой еще ни разу… того…

— Ага… того-этого… Что ж вы все друг у друга штампы перенимаете? Будто по очереди одни и те же описанные штаны одеваете и носите. Повторяете друг за другом, как попугайчики. Или как детишки, хрюшки-повторюшки. Игру такую в детстве помню: «Кто как обзывается, тот так и называется».

— За полгода, что в рейсе, не то что привычку соседа переймешь, а и породнишься поневоле. Впору женами меняться. А чего, все равно что близнецы стали. Интересно, а в рейсе группа крови и резус-фактор у соседа по каюте меняется, али как?

— Мозги меняются. И у кого-то далеко не в правильную сторону поворачиваются.

— Это-то ты правильно подметил, в общем-то я с тобой согласен. Целиком подписываюсь: крыша едет. Точно. Всё так и есть, как ты живописуешь, — нахмурился и посмурнел Гришка. — Или течет, если не едет, — прибавил он, все же сомневаясь в глубине души.

   Следующая машина светила не так ярко, но вырулила на дорогу также неожиданно, как и предыдущая, при том, что дорога хоть и петляла, но прямых участков на ней было предостаточно. В окнах домов кое-где горели лампы, но на улицах в этот час ни души. Впрочем, и в остальные часы их было не так чтобы много.

— Наверное, у них введено военное положение, — сказал Сергей, на этот раз не отмахиваясь от Гришки, как от шмеля, — комендантский час, появление на улицах после девяти вечера запрещено, преследуется по закону.

— Может быть даже расстрел, — пошутил Гришка, общение с Дикаревым дало свои плоды. – Ладно-ладно, не заводись, помню-помню: свои правила, в чужой огород… со своим уставом…

— Почему они все время выныривают откуда-то, а не появляются издалека маленькими светящимися точками и не предупреждают о своем появлении загодя?

— Пугают специально? Хобби у них такое? От нечего делать.

— Может, они, как фантомы: вспыхивают и потухают?

— Что сказал? Себя-то понял?

— Ну, я это об их нематериальности. Может, они не существуют. Нам они только кажутся. На самом деле видения. Их нет. Призраки.

— Вот я и говорю: крыша у некоторых едет. Просто сносит её, не только, что капает. А что касается нематериальности, то как только она в тебя въедет и в лепешку раздолбает, так сразу прояснишь для себя, кто существует, а кого уже нет, одно мокрое место.

   Будто доказательство материальности перед друзьями стремительно вырос силуэт легкового автомобиля с полузажженными – приглушенными, подумал Сергей – фарами. Машина даже затормозила и остановилась напротив них.

— Вот спасибо, — сказал Сергей и бросился к водительской двери. – Не ожидал такой услуги.

   Стекло плавно поползло вниз. Накрапывал мелкий дождик, но оно все равно снижалось, оголяя салон. Внутри салона было темно.

— Мистер, сэр, господин, — перебирал Дикарев непривычные для губ слова в порыве возникшего неожиданного, спонтанного благорасположения к неразличимому впотьмах призраку за рулем.

— В таком случае лучше мисс, — кажется, сказала тень и включила освещение.

— О! – воскликнул ослепший Дикарев. – Это чудо. Я никак не ожидал встретить здесь прекрасную незнакомку. Посреди дороги. В этом месте. В этот час. Это просто восхитительная, поразительная неожиданность. Других слов не найду, да и не надо, надеюсь. Это бесподобное событие, это фарт.

— Вы куда направляетесь? – спросила девушка, ей было от силы лет восемнадцать.

— Никуда, просто гуляем.

— О, вы выбрали прекрасную погоду, чтобы гулять, — пошутила она.

— Да, — Сергей осмотрелся по сторонам, он не замечал дождя, он ничего не замечал, кроме собеседницы. – Мне казалось, что погода – самая что ни на есть подходящая для прогулок по вечерним улицам.

— У нас, вы, наверное, заметили, никто не гуляет по улицам, — ответила девушка. – Даже днем на солнце. У нас передвигаются на автомобилях, даже за покупками.

— Заметил, — подтвердил правоту ее слов Сергей, и подумал: «Мне не нужно солнца, мне достаточно ваших глаз». – А у нас нет личных авто, поэтому мы вынуждены ходить пешком. И, — он счел уместным развить тему, — знаете ли, нам это занятие нравится и доставляет массу позитивных эмоций. Например, крепкий, здоровый, я бы сказал, богатырский, и одновременно почти детский беспечный сон. Спишь, как младенец, только соски во рту не хватает.

— Мило шутите.

— Нет, в самом деле. Я сплю и вижу безмятежные сны после этих прогулок. Надо сказать, у вас на острове вообще превосходный и целительный воздух. Просто Гагры какие-то – это лечебный морской курорт на моей родине.

— А-а, понятно. Только наш климат с курортным я бы не сравнивала. Мне и самой здесь не уютно. Мы любим путешествовать во время отпуска на южные острова или на побережье в Майами или в Калифорнию. Вы бывали там?

— Я обычно провожу время на Средиземноморье, — как можно беззаботнее ответил Дикарев. – Но, конечно, о Майами и Калифорниях наслышан. Райские местечки. Еще Багамские, Карибские и Сейшельские острова. Там не был, но… был на Тенерифе, Канары. Получил массу удовольствий… Вы куда направляетесь, не подвезете до причала. Дождь, знаете ли.

— Да-да, садитесь, пожалуйста. Друг пусть присаживается на заднее сидение.

— Иди, друг, присаживайся. Только не очень там пачкай.

— А что она говорит?

— Что мы производим впечатление настоящих джентльменов. Что мы порядочные и воспитанные люди. Так что не испорть всю картину. Улыбайся, что ли. Но не очень. А то подумает, что ты дурак, который без повода веселится.

— Ладно, только ты сам-то не очень задавайся. – Гришка, расстроенный, что не понимает ни бельмеса по-английски, полез в автомобиль. – И спроси про подружку. Может, познакомит с кем-нибудь.

— И как ты с ней объясняться будешь?

— А чего там объяснять. Сам говорил, у них тут никаких правил.

— Садись и помалкивай, Казанова гребаный. Затвори дверь. И хлебало. Поехали уже. Как Вас зовут, милая незнакомка?

— Абигейл.

— А меня Сергей. Этот, что сзади, Григорий. Гриша, короче. Меня еще можете звать Сержем.

— Эй ты, Сэрж, — позвал сзади Гришка. – Хорош шуру-муру крутить. Про подружку не забудь спросить.

— Что он спрашивает?

— Здоровается. Спрашивает, как поживаете, как себя чувствуете?

— Окей, Грищя, файн. Хау а ю?

— Что? Что она сказала?

— Не мешай вести машину, говорит, не то врежемся в дуб.

— Тут и деревьев поблизости нет, — обиделся Гришка. – Столб и тот один на километр.

 

 

 

 

 

 

0
18.02.2020
avatar
101

просмотров



Добавить комментарий

Войти или зарегистрироваться: 

Свежие комментарии 🔥



Рекомендуем почитать

Новинки на Penfox

Мы очень рады, что вам понравился этот рассказ

Лайкать могут только зарегистрированные пользователи

    Войти или зарегистрироваться: 

Закрыть